Окна на север, Кнорринг Ирина Николаевна

Окна на север

на обложку

Кнорринг Ирина Николаевна

Шрифт:

«Мне холодно. Мне хочется согреться...»

Мне холодно. Мне хочется согреться Сесть ближе к печке. Пить горячий чай. И слушать радио. И сквозь печаль Следить, как стынет маленькое сердце. Как стынет это сердце. А в ответ — Огромный холод в равнодушном мире. Да музыка, скользящая в эфире С прекрасных и неведомых планет. «Прекрасных и неведомых»? — Едва ли. …Большой концерт в большом парижском зале… Мне очень холодно. Не превозмочь Моей, ничем не скрашенной печали. — И там, на улице, где стынет ночь, — И там, где музыка, в притихшей ложе, — Там холодно и одиноко тоже. 1939

«Приходят дни — во сне, не наяву…»

Приходят дни — во сне, не наяву. И с каждым днем устало стынет сердце. Ласкает солнце влажную траву. А я все равнодушнее живу, И все спокойней думаю о смерти. Шумит в саду весенняя листва Над золотом неяркого заката. Слетают с губ усталые слова… Мне холодно и руки без перчаток По зимнему я прячу в рукава. Сгорают медленные дни. И вдруг Приходит неожиданная старость… — За дни любви, за немощный недуг, — За очертания любимых рук, — За все слова… Еще за слово «друг». — За все, что у меня еще осталось… Я все люблю: лесную тишину, И городов широкое движенье. И пережив последнюю весну, Я в жизни ничего не прокляну, Но и отдам без сожаленья. 1939

«Тебе — без упрека и лести…»

Тебе — без упрека и лести, Тебе, мой доверчивый друг, За наше усталое «вместе», За лед не протянутых рук. За ночи у детской кровати (Покорное тельце в огне), За ночи в больничной палате, В пустой, в неживой тишине, За то, что по-разному верим И разное видим вокруг, За радости и за потери — Тебе, мой обманутый друг, Мое непрощенное счастье, Мое пораженье в борьбе… Без боли, без гнева, без страсти, Последнее слово — тебе. 1939

«С каждым годом — всё дальше и дальше…»

С каждым годом — всё дальше и дальше. Так и будет — больней и больней. Сероглазый, беспомощный мальчик Скоро выйдет из жизни моей. Станет скоро большим, своенравным. Плох, — хорош ли, — не все ли равно? Будет брать он у жизни по праву Все, что только ему суждено. Расшибется ли, — или добьется, — Загорится ли ярким огнем, — Но уже никогда не вернется В свой задорно покинутый дом. В дом холодный, безмолвный, пустынный, Где осталась навеки молчать Ничего не принесшая сыну, Ничего не сумевшая мать. 1939

«Еще лет пять я вырву у судьбы…»

Еще лет пять я вырву у судьбы — С безумием, с отчаяньем и болью. Сильнее зова ангельской трубы — Неумирающее своеволье. Еще лет пять, усталых, грустных лет, Все, что прошу, что требую у Бога. Чтоб видеть солнечный, веселый свет, Еще смотреть, еще дышать немного. Чтобы успеть кому-то досказать О жизни — торопливыми словами. Чтоб все, что накопила, растерять Под непрощающими небесами. Еще лет пять, хотя бы. А потом — Тяжелый воздух городской больницы, Где будет сердце стынуть с каждым днем, Пока совсем не перестанет биться. 1939

«Обвей мой крест плющем зеленым…»

Обвей мой крест плющем зеленым, Чертой могилу обведи. И — все. Ни жалости, ни стона. Не поминай церковным звоном, И никогда не приходи. Пусть зарастет моя могила Колючей сорною травой. — Ведь ты на кладбище унылом Уже не встретишься со мной. И только у окна в столовой, В ночной, томящей тишине, Пусть будет тихой и суровой Скупая память обо мне. 1939

1 2 3 4 5