Чтение онлайн

Он нахмурился. Получалось, что не женщины пришли к нему, а он к Валентине. Это две большие разницы.

Борис Петрович скривил лицо хозяйской улыбкой.

— Реакция адекватная, вы, и в самом деле, умница. Приятно иметь дело с умным человеком.

— Спасибо за комплимент, — автоматически сказал Смирнов, вглядываясь в глаза утопающего хозяина жизни.

— Я вижу, вы полагаете, что это я подстроил, — понял тот немой его вопрос. — Чепуха. Просто Валентина смогла добраться только до гостевой спальни, и Виктор поселил вас здесь.

— А чего я еще не знаю?

— Вечером мне позвонили из Москвы. Моя карьера кончена.

Смирнов задумался, глядя на Толстый мыс, сиявший огнями санаториев. «Прямо из Гоголя... Моя карьера кончена. То есть еще несколько дней в этом коттедже, и все. Никаких заседаний Правительства, никаких рукопожатий Президента, никакого телевидения и официальных поездок в Европу, никаких мигалок, дач и прочее. Вместо всего этого небольшая фирма, контролируемая бандитами, постоянно выключенный телевизор, чтобы не видеть «их» самодовольных рож, и мысли, мысли, безжалостно сжимающие сердце».

— Вы что молчите? — привлек Борис Петрович его взор.

— Я чувствую, вы попытаетесь в полной мере использовать власть надо мной, которую получили, по вашим словам, случайно. Дохнуть, так не одному, да?

— А это идея! Последний день жизни и полная власть над жизнью одного, нет, трех человек.

— Почему полная? Может, я предпочту тюрьму вашему обществу.

— Да, вы можете это сделать, я вижу. И потому постараюсь быть деликатнее, чтобы вы все не испортили.

— Постараетесь быть деликатнее в игре, со мной, мышкой?

— Ну да. Кстати, как вам Серафима?

— Она не далась.

— И Валентина тоже?

—До нее вообще дело не доходило. Спиной кое-что почувствовал и все.

Борис Петрович задумался. Если между Серафимой и Смирновым ничего не было, то изнасилование уже не пришьешь. Только попытку. А за попытку в Москве не пожалеют. И кинут на самое дно.

Смирнов пытался думать о Валентине. Ему было неловко, что все так получилось. Эта кровь… Хотелось к ней прикоснуться, попросить прощения. В ней было что-то такое. В ней было счастье. Где-то внутри. Небольшой такой сияющий слиточек. Небольшой, но весомый и дорогой.

— А давайте сыграем в карты? — прочувствовал Борис Петрович тему его размышлений. — На одну из них?

— Вы ставите женщин, а я что?

— Как что? Жизнь.

— Не хочу. У меня не встанет в этом контексте.

— Ну хорошо, тогда давайте на минет. Если вы выиграете, то Серафима, ну, или Валентина, сделают вам минет.

— Не хочу. Я эстет. По крайней мере, в вашем обществе.

— Вы плохо оцениваете ситуацию. Сейчас я вызову милицию, и вас посадят на восемь лет. Из тюрьмы вы выйдете дряхлым стариком с никуда не годной прямой кишкой и заискивающим взглядом.

— Ну и пусть. Напишу об этом книгу.

— Вы писатель?!

— Десять приключенческих книг написал. пять издано.

— Как интересно! — глаза Бориса Петровича зажглись. — Вы знаете, я тоже накропал книгу о жизни, но как-то не решился показать ее специалистам.

— О чем она? — Смирнов надеялся перевести разговор и ситуацию в более оптимистичное для него русло.

— Как бы вам сказать... Ну, вы хорошо знаете, что человеческие органы трансплантируют. То есть сейчас умерших людей практически полностью разбирают на составные части. Руки, ноги, сердце, почки, печень, даже мясо и так далее. И всем это кажется нормальным и, более того, полезным явлением. А в своей книге я развил эту ситуацию до предела — общество утилизирует своих почивших членов стопроцентно. И это считается нормальным, все довольны, хотя бы потому, что появился действенный механизм демографического контроля, основанный на оптимально применяемой эвтаназии, сокращено животноводство — коровы, овцы уже не вытаптывают природу, а домашняя птица, как, кстати, и буренки, не разносит всяческую опасную заразу. Более того, люди испытывают моральное удовлетворение, зная, что после смерти они будут востребованы, что они перейдут в кого-то своей плотью, и будут жить дальше... У Омара Хайяма на этот счет есть хорошие строки:

Когда умрем, наш прах пойдет на кирпичи,

И кто-нибудь себе из них хоромы сложит.

— Что-то в этом есть… — покивал Смирнов. — Пути человечества, для вас, похоже исповедимы.

— Нет, знаете, , с вами приятно разговаривать! Так во что мы будем играть? Преферанс? Покер? Дурак? Вы, наверное, предпочтете преферанс? Все геологи играют в преферанс.

— С болваном?

— Почему с болваном? С Виктором.

— За дурака меня держите? Играть на жизнь с вами и вашим верным телохранителем? Увольте!

— Ну, можно в покер...

— Не люблю я этот покер. Во всех фильмах в него мухлюют. Помните «Смешную девчонку» с Барброй Стрейзанд?

— Ну давайте тогда в дурака перекинемся?

— Слишком сложная игра, для шахматистов. Сам Анатолий Карпов, кажется, в ней чемпион. Нет, эта игра не для меня, я ведь даже ферзевый гамбит забыл. Отбиваться или принимать, помнить, что вышло — голову сломаешь, а она у меня сейчас ничего практически не соображает, по вашей, между прочим, милости, не соображает.

Смирнов ждал, когда Борис Петрович предложит играть в очко. И дождался.

— А в очко? Может, в очко? В детстве я в него играл c дворовыми мальчишками, пока мама не увидела. Очень простая игра.

— А правила вы помните?

— Виктор должен помнить, — обрадовался Борис Петрович.

Вошел Виктор. Он стоял за дверью.

— Виктор Владимирович, вы знаете правила игры в очко, карточное очко?