Чтение онлайн

— Расстроил ты меня, дядь Коль, — сказал, ставя мотоцикл на рога. — Ну, что мне с ней делать?

— Попроведап хоть.

— Живем не живем, а проживать проживаем.

— Крест твой. Терпи.

— Да она мне всю молодость искалечила!

— Родителей, сынок, не выбирают.

Она сидела на полу, прислонившись спиной к неприбранной кровати, раскинув ноги. Хмельная тяжелая голова се тянула книзу. Без обуви, в дырявых чулках.

И телогрейку не успела снять — уснула.

— Что ж ты со мной делаешь, а?

Лицо опухшее, в кровоподтеках.

— Звезданулась обо что-то… Чтоб тебя черти съели.

Прибил бы.

Он приподнял ее и усадил на кровать. Похлопал по щекам.

— Очнись, ма. Слышишь? Очнись.

Она приподняла отяжелевшие веки и мутно, непонимающе посмотрела на сына.

— Я это. Я.

Она угрюмо набычилась и замахала руками.

— Во лепит… Кого ты бить собралась?.. Дает. Ну, валяй — подешевело… Успокойся! Врежу! Тихо! Не узнала, что ли? — поймал ее за руки, она пискнула и задергалась, тыкаясь лбом ему в грудь, буйно сопротивляясь. Слушай, ма. Заработаешь. Не выводи меня.

А ну — прекрати! Смирно! — стиснул ее за плечи и потряс. — Да очнись ты, е-мое! — Ока брыкалась, отпихивая его от себя, и он наотмашь ударид ее пс лицу. — Дубина… Ух, свалилась на мою голову! — Она пьяненько заскулила к извернулась: сползла вместе с подушкой на пол и голову сунула под кровать. — Куда? Я те залезу. Вылазь! Вставай! Подымайся, говорю! поднял и прижал к себе. — Вот. Так-то лучше. А то — ишь, драться. Я те подерусь, — она уже не буйствовала, она, смирившись, плакала. — Ладушки, ладушки, где были, у бабушки… Так, маманя. Давай телогреечку… снимем.

Не возражаешь?.. А платок тебе зачем? — поднял на руки, как малого ребенка. — У-тн, махонькая. У-тютю. Ты моя ненаглядная. Пойдем баиньки, ладно? Пойдем, — оправив постель, уложил ее, укрыв одеялом.

Принес воды. Напоил. Поцеловал в исцарапанную щеку. — Баю-баюшки-баю, не ложнся на краю. Спи. Глазки — хоп. И на бочок. Где у нас правый бочок? Правильно, молодец. Вот и спи.

Когда-то, еще до армии, за мотоцикл душу бы заложил, если что. Езду любил без памяти. Лихую, не пресную, обязательно с риском. Ух, давали они тогда ночами стране угля.

А теперь остывать стал. Вот и «Ява» своя, новенькая, а просто так, чтобы покататься, уже и не брал.

Да и времени нет. Делами они ворочали покрупнее.

И все-таки, когда нужда заставляла, когда выводил дружка из гаража дяди Коли, и прыгал в седло, и чувствовал, как он послушен, как молодо взрезывает, все обмирало внутри и сердце екало. Сами собой расправлялись плечи, и он чувствовал, что снова свободен и уверен в себе, и горд. Припоминалось былое, и хотелось, как прежде, побеситься, поозорничать, лихо поегозить на дороге, подрезая ленивые грузовики, обходя то слева, то справа, прямо по обочине, окатывая пылью чопорные легковухи.

И сейчас, мчась по знакомому шоссе, он сбавлял до восьмидесяти только в населенных пунктах. Ну, и там, где посты, конечно — и не потому, что боялся просечек (шеф немедленно достал бы ему новый талон), а просто неохота было со служаками разговаривать.

Проскочил Балки, Зякино и свернул налево, как у Катерины на схеме нарисовано. Сбавил скорость, и давай прочесывать местность, деревню за деревней. Едва не промахнул. На истерзанном щите: «П…во…е», и он догадался — Привольное. И по приметам сходится — изб двенадцать по обе стороны от шоссе. И дом достроенный на околице, через три от магазина.

Свел мотоцикл в кювет, припрятал в кустах бузины, чтоб не отсвечивал. Ткнул калитку — не заперто. Вошел за ограду. На цыпочках. Осмотрелся. Точно — они.

Только они так гадят. Где живут, там и гадят — стиль, не спутаешь. Пачки «Кэмэл» недокуренные, бутылка коньячная на крыльце — пустая. То ли ветром ее катает, то ли доски от шагов проминаются. Дверь на веранду расхлебенили. И здесь уютный бардачок.

— Эй, Тула!

Ни звука. Как вымерли. И в доме пусто. А запах жилой, вонько. Камин масляный — теплый.

— Агафон! Славка!

Вилку из розетки выдернул.

— Эй, бездельники! Я это! Бец! Дрюня!

Шляются, что ли? Не могли же они уехать, дом не заперев? Или могли? «Жигуля» не видно, а пешком они не ходят. Халява их разберет. Может, в соседний поселок укатили? За жратвой?

Быстренько по углам посмотрел — где телик? Нету.

Влез по винтовой лестнице на второй, голову в дыру сунул. И тут как после погрома. А телик стоит, родной.

Пошарил вокруг — нет приставки. И, похоже, не было.

Не включали. Пыль на телевизоре ровная, толстая. Никто не прикасался, ежу понятно.

Вот где искать обормотов?.. Ха, дружбан у них…

Может, передрались?

Вышел за калитку и призадумался. С чем к Катьке явлюсь? Ни одного козыря на руках. Бэ, мэ?

И решил — а, чего нам. Разведаем.

Перебежал дорогу и по нахалке ткнулся в резную калитку.

А дом — офонареть можно. Ладненький, как игрушечный. Под «терем-кафетерем». Видно, с руками ктото живет. С душой сработано. Резьба — закачаешься.

Побарабанил.

Глухо.

Глянул в щелку — бабка по двору ходит. Что-то делает, озабоченная. Корыто у нее деревянное. Не то скребет, не то отстирывает. И виду не подает — глухая тетеря.

— Мамаша! Отопри на минутку! Спросить надо!

Забурчала:

— Какая я тебе мамаша?

Приковыляла — злая, ужас. Брови к носу, а нос вислый. И еще сильно глазами косит.

— Аа, еще один. Нехрист лохматый. Явился!

— Здравствуйте, уважаемая.

— Всех бы туда!

— Куда, бабуня?