Чтение онлайн

Надо было изучить характер и способности шлаков, а для этого Лиля настояла на переходе в лабораторию физико-химических исследований НИИ.

Что за чушь — называть шлаки отходами производства. Шлак не каждого «впустит к себе в душу». А чтобы заиграл всеми гранями, его надо подержать в теплых руках и отполировать. Лиля даже сочинила гимн шлаковиков и мурлыкала его на мотив «Гаудеамуса»:

В лаборатории свой климат, свои рифы, айсберги и пена. Самые любимые часы Лили здесь — утренние, когда еще никого нет и можно сосредоточиться, уйти в глубь мысли, заняться расшифровкой рентгенограмм образцов, обработкой петрографических данных, анализов. К девяти появлялись сороки и начинали трещать: кто у кого был в гостях, какой новый материал купила, что приготовила, в чем провинился муж и как набедокурили дети. Говорили все сразу, и никто никого не слушал. Но все же обычно выделялся голос Романовой. Эта востроглазая, с крутым, выпуклым лбом, изрядно располневшая, хотя и молодая женщина вела рассказы, энергично жестикулируя, сообщала о каком-то теноре («туша в макинтоше»), которому она сделала комплимент, а он немедля «рухнул» и теперь все время липнет к ней, «хоть свисти милиционера». Но, вообще-то, ухажеры ей нужны, «как брачное свидетельство курице». Романова требовала, чтобы сослуживцы называли ее только Райкой — без никаких ласкательных и уменьшительных прибавлений! — и сердилась, если это странное требование не выполнялось.

Другая лаборантка, Санечка Полубоярова — каштановые с рыжеватинкой волосы, фигурка мандолиной, — с наивным бесстыдством посвящала в свои самые интимные дела. Муж старше ее на двадцать два года. Санечка заискивала перед ним, если он был даже несправедлив.

— Но вчера утром, — говорила она, — я посмотрела на него незатуманенным взором: широкие до колен трусы, жилистые тонкие ножки в волосах — и я вдруг решила: хватит, буду изменять!

— Мало же тебе надо для этого!

— Да уж сколько надо, — парировала Санечка, кукольно вскинув ресницы.

«Собственно, они неплохие женщины, — не однажды думала Новожилова об этих сороках, — и уж, во всяком случае, добрее и мягче меня».

Все же, по возможности деликатно, выдворяла она болтушек для завершения трепа в «аналитику». Недовольно побурчав, они гуськом отправлялись туда, понимая, что мешают ей работать.

После обеденного перерыва Лиля продолжала работать на поляризационном или на металлографическом микроскопах, изучала текстуры образцов, формы кристаллов, их взаиморасположение.

Решение стать шлаковиком и даже поступить в аспирантуру пришло к Новожиловой не сразу. Но, придя, укрепилось прочно, и Лиля написала реферат «Шлак как сырье для производства строительных материалов».

Аспирантура была новой, уникальной, и после сдачи — экзаменов Новожилову прикрепили к лаборатории Московского института новых стройматериалов.

С мамой она договорилась, что оставляет Вовку на ее попечение:

— Потерпи, родная, три года. Понимаю — трудно. Буду насколько можно чаще приезжать…

Тарас, узнав о ее поступлении в аспирантуру, процедил:

— От меня избавиться решила.

Темой диссертации Лиля избрала «Производство шлаковой пемзы».

В Москве Новожилову поселили в общежитии Академии, в комнате с двумя аспирантками, а ее научным руководителем определили профессора Виталия Арсентьевича Глухова — седовласого, вспыльчивого и резкого старика, встретившего ее неприветливо, но при ближайшем знакомстве оказавшегося добрым человеком и редкостным умницей.

Он недавно перенес инфаркт, жил на шестом этаже без лифта, часто болел. Со своей аспиранткой Глухов, не скупясь, делился знаниями, увидя ее серьезность и способности.

Диссертацию Новожилова написала довольно быстро, еще сдавая аспирантские экзамены, и после ученых советов, предварительных апробаций, статей, пролонгированных и напечатанных в журналах, модели опытной экспериментальной установки, построенной в мастерских, профессор Глухов решил, что его соискательнице, как любил он называть аспирантку, защищаться следует в ГДР, тем более что немцы недавно начали разрабатывать эту же проблему и проявляют к ней повышенный интерес.

Новожилова собирала там необходимые материалы, вместе с рабочими смонтировала на металлургическом заводе уже настоящую установку своей конструкции, бывала в научно-исследовательском институте города Унтервелленборна, где научилась бассейновым способом получать шлаковую пемзу. Вот по всем этим соображениям профессор решил, что именно в ГДР, в Веймаре, его соискательнице, неплохо знающей немецкий язык, надо отстаивать свое открытие, поднимая подобной акцией престиж московского института.

За годы пребывания в аспирантуре Лиля нет-нет да прилетала домой, на Урал, мучилась при виде подброшенного бабушке Шмелька, выслушивала ее жалобы на грубость, невнимательность зятя и его сентенции о вреде для семейной жизни бабьей эмансипации и опять улетала к своим шлакам, в мир, наполненный понятиями, звучащими поэзией: температура расплава, гранулятор, прямок, шнековый способ…

Несколько раз приезжал к ней в Москву Тарас. Эти наезды не приносили радости Лиле, и она все тянула Тараса на выставки, в музеи, лишь бы оказаться на людях.

Теперь Новожиловой дали отпуск, и она приехала в Ростов, где на летних каникулах был у бабушки Шмелек.

Мальчишка загорел, очень вырос, но вот беда: бессовестно эксплуатировал бабушкину доброту. «Ничего, — говорила себе Лиля, — я уже у финиша, а там за тебя возьмусь». Мама все время пребывала в тревоге, что ее девочка «среди этих немцев», все еще представляя их всех прежними, известными ей по оккупации.

В доме на Энгельса были свои новости: в квартире Штейнберга поселилась семья безногого инвалида; вдова, мальчик которой учился в Новочеркасском суворовском училище, жила в комнате Пресняковых. Тетя Настя с Дусей работали на Ростсельмаше, переехали в новый дом в районе завода. Врачевала в Центральной городской больнице дочка Эммы Надя, вышедшая замуж за ростовчанина. Умерли Марфа и, давным-давно, мать Габриэляна; в тех квартирах тоже были новые семьи. В общем, незнакомый дом, для нее наполненный тенями. Когда зашла тетя Настя, они стали вспоминать, как писали листовки.

— А твоя подружка Стелла вышла замуж за старого хрыча, лет на тридцать старше от нее, да зато какого-то начальника.

«Эх, Стелка, Стелка, мелкая душа», — хороня даже память о своей подруге детства, подумала Лиля.

У Стеллы и впрямь судьба то и дело давала перекосы. Отъезд из Ростова не состоялся. Отца почему-то срочно уволили в запас. Он возвратился в Ростов, снова стал работать в облторге, но был уличен во взятках, спекуляциях и попал в тюрьму.

У Ирины Савельевны вскоре появился молодой любовник, артист музкомедии, Серж, как она его называла, — фат с обильно напудренным лицом. Но Серж усиленно начал увиваться за Стеллой, был уличен и изгнан из дома. Дочку срочно надо было выдавать замуж, и случай представился. Когда мама со Стеллой отдыхали в Сочи, там за дочкой ходил по пятам годный ей в отцы одессит Семен Маркович. Ростом он был невелик, с животиком, плешеват, но приехал на своей «Победе», сорил деньгами и всячески проявлял пылкость чувств. В конце концов Семен Маркович оставил свою жену, двух дочерей на выданье и уехал вместе со Стеллой на Крайний Север, где у нее, не нарушив сроков, родился сын.