Чтение онлайн

Он опять умолк. Молчал и Максим. Что ему скажешь? В бодреньких словах Дзавилайс не нуждался. Надо ли осуждать Марию? Но ведь на свете есть и такие, как Феня, Лиля. Надо и ему вернуться к активной жизни. Сегодня же, сегодня сесть и составить план, продумать идею книги.

Есть люди, ждущие все время неожиданный удар, несчастье, а есть верящие, что каждый день может принесши им радость. Такие, если их и постигает беда, переносят ее легче, зная, что наступит светлая полоса. Вероятно, он относится к последним.

Васильцов приметил еще один жизненный закон, который назвал «законом душевной компенсации». Если человеку тяжело, если его незаслуженно обидели и он попал в тиски недружелюбия, предвзятости — непременно найдутся люди, готовые протянуть руку помощи, ослабить силу невзгод.

Проявление этого закона он ясно почувствовал на себе: к нему, «зачумленному», приходил Макар, его зазывала сестра Костромина, отогревала ненавязчивым участием, старалась успокоить, рассказами, что Константин Прокопьевич неплохо живет в Ленинграде, ждет к себе и ее, и Максима Ивановича.

Дед Пантелей с бабкой Акулиной, конечно, не знавшие о всех его бедах, приняли Максима, когда он пришел в гости, как родного. Они сидели — так захотел Максим — на кухне.

Прислонились в углу рыбачьи накидушки, винно пахли слежалые яблоки на подоконнике. Услышав, что он в разводе, стали расспрашивать, что да как — дед немедленно предложил возвратиться к ним, Акулина же, успокаивая, сказала:

— Ошибка в фальшь не идет. Не бери в голову.

А потом к водочке подала пахнущие укропом огурцы, сообщив при этом:

— Посолено во вкусе… и лист покладен черносмородины и хрена…

А сколько стараний приложила Шехерезада, чтобы достать Васильцову путевку в пятигорский санаторий…

Как-то, во время прогулки по городу, Максим разыскал домик Лермонтова. Васильцова потянуло сюда не только потому, что он любил этого поэта, но привела и память о сбереженном Лилином подарке.

Максим пересек дворик, мощенный камнем, обсаженный фруктовыми деревьями, и поднялся на — порог одноэтажного белого домика с камышовой крышей. В прихожей-столовой с очень низким потолком его поразили своей обыденностью кувшин и таз возле стены, а на ней, в рамке под стеклом, — стихи:

Васильцов вошел в залец с маленьким роялем в углу, журнальным столикам и двумя креслами, обитыми темно-бордовой материей, и вдруг увидел Анатолия Жиленко с Олей. Жиленко был явно в ширпотребовском костюме, узковатом в плечах и с клешем. На Оле голубело вязаное платье, облегающее ее стройную фигуру.

Мужчины обнялись, на мгновение застыв, Оля со стеснительной улыбкой протянула Максиму узкую ладонь. Но он не довольствовался рукопожатием, а обнял и поцеловал Олю. Милое лицо ее порозовело.

Они вышли на горбатую улицу, с такими же белыми домиками, как лермонтовский.

— Ты кто? — спросил Максим, неотрывно глядя на Анатолия.

— Командир артполка.

— Ого! Майор?

Синие глаза на загорелом лице Анатолия весело засветились:

— Бери выше, майором в Берлине был… Вот привез женушку подлечить, — он нежно притянул к себе Олю, и она зарделась, посмотрела на мужа влюбленно, — а своих двух башибузуков мы подбросили моей маме, она в этих краях живет, в станице Староминской… Завтра уезжаем. Я, если артиллерийский бог даст, в этом году в академию поступлю… А ты кто? — спросил Анатолий, тоном подражая Максиму.

— Изгнанный отовсюду.

Васильцов кратко рассказал уже осточертевшую ему институтскую историю.

— Ну не гадство ли! — возмущенно, по-мальчишески воскликнул Жиленко, выслушав его. — Не было там меня. Выпустил бы пару снарядиков по этой компании… Где бы нам посидеть?

Они нашли затрапезный ресторан у вокзала, с полосками липучки для мух, висящими на дверях и окнах, с пятнистыми скатертями, и выпили за встречу, за то, чтобы у Максима кончились все его беды… Жиленко рассказал, как после войны «рванул в Акмолинск», а Оля — о своей встрече в Польше, когда Анатолий служил там, с Ядвигой, спасшей ее в лагере.

Встреча была очень неожиданной. Скворцова переходила улицу большого города, когда вдруг увидела Ядвигу. Живую Ядвигу! Ошибки быть не могло: густо-янтарные глаза, маленький, вздернутый нос на добром лице.

И Ядвига сразу узнала Олю, — бросилась к ней. Здесь же, на проезжей части улицы, они стали обниматься, целоваться. Слезы текли по их щекам. Наконец, расслышав гудки остановившихся машин, с трудом оторвались друг от друга.

— Старшенький наш, Толик, растет болезненным, — огорченно говорил Жиленко, — позвоночник у него искривлен, но мы его упорно лечим.

У него мелькнула мысль: «Может быть, словно между прочим, предложить Оле походить по магазинам, а в это время рассказать Максиму историю „немчика“?» Но решил; что нет, пусть тайна останется тайной.

Трудно ему дался этот мальчишка. В чем-то надо было каждодневно переступать через себя. Это оказалось сложнее, чем он предполагал. Но когда разглядел, как мучается Оля, заметил, что она не спит по ночам, свое стало неважным… Однажды, перед его отъездом на новое место назначения, Оля сказала:

— Я, пожалуй, мальчика оставлю у мамы.

Анатолий впервые накричал на нее:

— Сын поедет с нами!

Но кричал-то на себя, не на нее.

…Еще война не кончилась, а он посылал матери письмо за письмом: были у нее его жена с сыном? Мать отвечала, что нет, не были. Тогда Анатолий, получив летом сорок пятого двухнедельный отпуск, отправился в Акмолинск.

Город оказался очень провинциальным, с широкими улицами, низкорослыми домами, акациями, припудренными пылью. Адреса Оли он не знал, но все же разыскал ее довольно быстро — в домике с редким палисадником, на окраине.