Н-10
Шрифт:
— И надо было тебе тянуться к моей скудной трапезе…
— Мы чересчур много говорим о твоей жратве — тряхнул я головой — Что с видениями? Или я пошел — впереди куча дел.
— Погоди ты — окрысилась пифия, что вернула себе обычное поведение — И нехер на меня злиться, гоблин! Ты сам на подарок! Вручи такое говно как ты любой бабе и скажи ей — живи с этим! — она сука сама себя в мясорубке прокрутит! И с радостью начнет прокручиваться с ног, с улыбкой глядя на влажный процесс ухода из твоей жизни. Понял, ушлепок?!
— Понял — кивнул я — Я говно, а не подарок. А почему такая аналогия с уходом бабы? Почему именно мясорубка? Почему именно в мясо… в сочный фарш? Почему ей — этой моей несуществующей бабе — просто нельзя было уйти, громко хлопнув дверью? Или не выпрыгнуть в окно… почему именно мясорубка и фарш? И почему не головой в мясорубку, чтобы сразу, а ногами? М?
— Хватит цепляться к шутке!
— Ну да. Рассказывай.
— Видения — тяжело вздохнув, пифия в несколько глотков ополовинила очередной бокал, задержала взгляд на тарелке перед собой — Они меняют меня, Оди. Может поэтому я стала такая злая… нервная… даже жестокая. Вчера я разбила лицо юной девчонке, что слишком резко открыла штору в моей спальне, впуская свет в барак… я била и била, сминая нос, рассекая брови, разбивая губы… и не могла остановиться. Дерьмо! А что я могла поделать, если до этого как минимум половину ночи провела в жутких сука кошмарах! Подушка в слезах! Простыне в моче — да! Я, взрослая здоровая баба напрудила в постель от страха! От ужаса!
— Хм…
— Не спросишь, что теперь с той несчастной избитой мной девчонкой?
— Не спрошу. Что же такое страшное тебе показали, пифия? Узрела сидящее перед мерцающим экраном стадо оболваненных гоблинов жующих попкорн и радостно смотрящих очередной бесконечный сериал? Узрела себя среди улыбчивых ушлепков разглядывающих последнего в мире гепарда забившегося в самый темный угол стеклянной клетки зоопарка? И поняла, что ты вдруг стала одной из них? Так кто бы не обоссался? Я бы первый зарыдал… ведь таким как они даже память стирать не надо — она все равно пуста. Там нет ничего, что стоило бы стирать…
— Ты стал разговорчивей… злее… болтливей даже. Из тебя прямо прет что-то этакое… злое, насмешливое, неуважительное ко всему и всем сразу.
— Это сегодня — признался я, растянув губы в мокрой от усиленного химией молока усмешке — Я… я едва заставляю себя сидеть на месте, пифия.
— Что-то случилось?
— Что-то случилось — кивнул я.
— Вроде… прорыва в твоем вечном пути?
— Вечном?
— А ты когда-нибудь остановишься? У тебя вообще были хотя бы одни сутки, когда ты просто нихрена не делал?
— Зачем?
— Так прорыв есть?
— Может быть.
— До нас дошли безумные слухи о том, что ты заживо сжег целую религиозную секту каких-то амм… хрен его знает как там дальше.
— Что с видениями?
— И обзавелся новыми бойцами… а еще экзоскелетами…
— Ты вдруг начала избегать темы…
— Страшно — тяжело сглотнула пифия — И ведь в этих видениях на самом деле нет ничего такого!
— Давай к сути.
— К сути? Чаще всего я вижу морозильника. Око Матери расположено где-то в верхнем углу огромного морозильника с третьесортным человеческим мясом.
— Уточни.
— Тела. Живые спящие тела.
— А почему третьесортным?
— Да это я еще лестно о них — поморщилась Кассандра.
— Ампутатнты?
— Нет. Без руки или без ноги встречаются, но в целом при них полный комплект. Но они… жирные, отекшие… мужики и бабы неопределенного возраста, с огромными животами, непомерными жопами и целлюлитными ляжками, свисают с потолка, рядами лежат на чуть ли не бесконечных полках. Среди них и явные иссушенные наркоманы попадаются. Короче — я вижу замороженный обнаженный сброд.
— И? Что в этом страшного? Увидела среди них себя?
— Да хватит! Нет! Не увидела! Я вижу то, что видит Мать. И увиденное напугало меня — вода!
— Вода? — я подался вперед, отставил опустевший кувшин и подтащил к себе блюдо с жареной курицей.
— В морозильнике не должно быть воды, Оди. Но она там есть — покрывает собой пол. Сначала, в первом видении, воды было немного. Может по щиколотку. В следующем воды стало уже по колено. В третьем… самом страшном, наверное, вода поднялась до нижних полок и… накрыла собой лежащие там нагие тела.
— Головы? — жуя, деловито уточнил я.
— Именно. И головы. Они… я хоть и говорю, что это морозилка, но на самом деле они ведь живые. Это не промороженные субпродукты. Они спят. Спали… поднявшаяся вода накрыла их головы, лица. И они вяло задергались… понимаешь?
— Даже в таком состоянии нужен воздух для дыхания?
— Да. Наверное, они делают один вдох раз в минут десять. Может и того реже. Но следующий вдох загнал в их легкие мутную воду. А ведь если они так медленно живут… то и умирают столь же медленно. Одна женщина… разбухшая от жиров еще при жизни, с огромными расползшимися по груди и бокам сиськами, с огромным пузом… она медленно и упорно дергалась под водой раз за разом… пыталась дышать…
— Хм…
— Страшней всего то, что в следующий раз я снова вижу этот морозильник. Вижу, как затихли захлебнувшиеся нижние ряды — а их там сотни. Сотни людей, Оди! А вода все выше! С каждым днем! Ее приток замедлился, но еще пара дней — и покрытая ледяным крошевом вода накроет следующий ярус полок. И мне снова придется наблюдать как медленно захлебываются люди, как они на инстинктах пытаются сморгнуть липнущий к векам лед, как дрожат их губы под водой… Каждую сука ночь я вижу это….
— И это все? — бесстрастно поинтересовался я, выплюнув на тарелку обглоданную кость.
— Нет. Еще я вижу стену. Обычную стальную стену. В стене намертво заваренный люк. Но кое-где остались щели — и из этих щелей медленно сочится вода. А сама стена… она дрожит, вибрирует. Такое ощущение, что с той стороны на нее давит чудовищная сила. Рано или поздно произойдет что-то страшное…
— Что еще?
— Зомби во тьме. Темные стальные коридоры, перепуганные крики, рычание уже матерых зомбаков, что разгуливают по этим коридорам с абсолютным спокойствием истинных хозяев. Каждый раз это видение посылается мне Матерью не просто так — происходит акт рождения.