Чтение онлайн

Во-вторых, при взгляде на второй донос Курт снова начинал ощущать неприятное давление в мозгу — что-то было в этих строчках, что заставляло призадуматься и выдать довольно расплывчатое определение «что-то тут не так». «Интуицию к делу не подошьешь», говаривал наставник, посвящающий будущих инквизиторов в техники ведения следствия, посему следовало для начала разобраться, что именно, почему не так, и как это что-то должно быть.

В-третьих, все это вместе говорило в пользу того, что расследование начать стоит, даже чтобы в конце его рекомендовать местному служителю порядка всыпать палок шутнику, из-за которого майстер инквизитор должен собрать пожитки и отправиться Бог знает куда.

Курт взялся за перо, положил первое донесение перед собой и тщательно, всеми силами запрещая себе испытывать удовольствие, вывел: «Утверждено к расследованию».

В деревеньку под названием Таннендорф (что в переводе с благородного немецкого на простонародный значило тупо «Пихтовка») Курт выехал вместе со священником. Тот был бледен, немногословен, стеснителен и обществом своего спутника явно тяготился. Святой отец ехал верхом на довольно плешивом ослике, уставившись в точку меж его ушей и уводя взгляд от майстера инквизитора, который восседал на пегом жеребце, экспроприированном у настоятеля. Назвать Курта рослым было нельзя даже при очень большой фантазии, однако в седле понурого осла священник смотрелся рядом с ним, как кустик можжевельника рядом с сосной. Пихтой, криво улыбнувшись, вяло уточнил Курт. Судя по тому, как многословно оправдывал отец Андреас свою паству и как запинался, господина следователя ожидало распустившееся от излишней вольности крестьянство, от наглости которого его защищает только его status.

Кое-как, с трудом, как на допросе, удалось вытянуть из священника, что было так не всегда — всего лет десять назад местный владетель следил за своей собственностью, и поля его не стояли заросшими, и леса вырубались не как Бог на душу положит, а как было положено по закону, исполнение которого блюли баронские люди, которых, кстати, довольно сильно поуменьшилось — большинство из них попросту сбежали, не дожидаясь выплаты очередного жалованья, которое, к слову сказать, и без того получали нечасто. Остались, похоже, самые преданные — их было всего семеро, но зато не сменялись они все те же лет десять. Заминаясь, отец Андреас пояснил, что тогда барон потерял единственного ребенка — мальчик родился болезненным; если он не простужался на малейшем ветерке, то обязательно обгорал на солнце, даже сидя в тени, и при любом варианте валился в постель на неделю; поваров, готовящих специально для него, было когда-то аж двое, однако по временам то одно, то другое его организм отказывался переваривать, следствием чего был все тот же постельный режим и полная неподвижность. В конце концов, неведомый недуг добил-таки маленького наследника, а глубокое уныние — его уже немолодого вдовствующего отца. Насколько Курт смог понять из довольно путаных пояснений священника, перемежавшего свою речь постоянными извинениями, от горя местный барон несколько помутился в рассудке, забыв не только про управление своей вотчиной, но и про элементарное поддержание в порядке собственного жилища — вокруг замка воцарилось редкостное запустение, сады заросли, став местом дикого пастбища для скотины, свиньи отощали, молочный скот частью то ли вымер, то ли разбрелся, частью иссох, охота же вообще стала достоянием преданий и браконьерства. Временами на местной свалке (которой, кстати, тоже раньше не было) обнаруживались запыленные портьеры, испещренные возникшими от старости и отсутствия ухода прорехами, изгрызенные мышами книги и утварь. Кажется, барон решил дожить свой век как придется, не заботясь ни о настоящем, ни о будущем себя и своих владений. У него не было даже управляющего — пусть хотя бы разжиревшего на хозяйской безалаберности и ворующего направо и налево то, что осталось; с грехом пополам, в меру своих сил и знаний, эту обязанность пытался исполнять капитан стражи…

— Вы читали те записки, что привезли мне? — вдруг спросил Курт, перебив священника на полуслове; тот вскинул к нему обалдевший взгляд, проглотив последний звук, и задрожал губами.

— Я… — родил он, наконец, — я ведь говорил, что-то из того я записывал…

— Нет, я понимаю. Но я имею в виду те, что ваши прихожане писали собственной рукой. Это вы читали?

— Господи, конечно же нет!

Курт кивнул. Собственно, это он понял по первой реакции священника на его вопрос. Кроме того, что Конгрегации в целом и майстера инквизитора в частности он побаивался, отец Андреас вообще производил впечатление правильного — может быть, даже слишком. Курт был уверен, что, выслушай тот исповедь какого-нибудь убийцы, признавшегося в удушении жены, детей, соседа и господина князь-епископа, он ни за что не раскроет рта перед следствием, свято блюдя правило о тайне и тихо сгорая в душевных муках. Все, накарябанное его прихожанами, не имело отношения ни к нему, ни к его делу, а следовательно, он не имел и права прочесть хоть слово. Это — по правилам. И правильный отец Андреас им следовал.

Чересчур правильным Курт никогда не доверял — подобные личности как правило были не только ограничены кое-какими предписаниями в поведении, но и (обычно немногочисленными, но железными) рамками в мышлении. Он пока еще не понял, относится ли к таким людям деревенский священник, или же он просто пытается быть (редкость в наше время, констатировал Курт) так называемым честным человеком. Не прикидывается — это точно…

— Когда в последний раз ваш барон собирал налог полностью? — продолжил он теперь уже совершенно будничным тоном.

От того, как оторопело захлопал глазами отец Андреас, Курт в очередной раз проникся к нему невыразимой жалостью; однако началась работа, так что всяческие симпатии отступили на задний план. Священник же, как он заметил, быстрее, проще и короче всего выдавал информацию, лишь пребывая в растерянности и будучи слегка припугнутым — но именно слегка, в противном же случае сведения он вываливал сумбурно, многословно и бессистемно.

— Да… — отец Андреас явно не поспевал за сменой тем, — нет… нет, платили… сами понимаете, брат Игнациус, при таких условиях…

— Послушайте, вы ведь понимаете, что я — не имперский ревизор? Я не могу заставить кого-то даже колодец выкопать, потому что это вне моей компетенции. Все, что в моей власти, это казнить кого-нибудь на месте без одобрения сверху, если того будут требовать чрезвычайные обстоятельства. Неуплата налогов к ним не относится, посему — поймите, я спрашиваю только для того, чтобы знать ситуацию. Из интереса, если угодно.

— Понимаю… — согласился священник, тем не менее, не глядя на собеседника. — Видите ли, брат Игнациус… все так сложно… вы вот сказали о ревизоре — был такой лет пять назад, пытался вразумить господина барона; до меня дошло, что грозился отобрать майорат в имперскую казну, если он… А вскоре к нам нагрянул сосед — тоже барон не слишком высокого полета… то есть…

— Ясно, — подбодрил его Курт. — И что же?

Священник понуро пожал плечами, вздохнув.

— Если оставить в стороне все то, что он наговорил, и сказать кратко, то — заявил, что теперь он будет нашим бароном. И налог надо отдавать ему. А что мы сделаем? С семью-то стражниками… Уже больше четырех лет платим и своему, и чужому.

Понятно, подытожил Курт уже про себя. Если местному владетелю с уже упомянутыми семью людьми особенно не на что рассчитывать, то уж сосед-то, надо полагать, берет по полной…

— Почему вы не рассказали мне о найденных недавно телах? Полагаете, это не важное событие? — перебил он снова. — У вас часто случаются преступления?

Справившись с очередным приступом паники, отец Андреас пробормотал:

— Преступления — бывают, ведь за порядком следить некому… бывает, кого изобьют, а грабить — нет, не грабят, кражи чаще… смертоубийства — нет, что вы, это не часто, то есть, вообще редкость, это, разве, если какая драка, если ненароком… А два тела — так то звери, разве ж это вас касается… то есть, — испуганно спохватился тот, — разве ж это дело для вас, это егерь должен заниматься… То есть, должен был бы, если б он у нас был…

— Звери? — с сомнением повторил Курт. — А мне сообщили, что ни порванного мяса, ни крови рядом, ничего такого.

— Как — ни порванного?.. Горло разодрали, как есть в клочья, это рыси. Кому ж еще.

— Царапины?

— Что?

— Царапины, — повторил он. — Есть глубокие царапины? На руках и ребрах.

Отец Андреас понурил голову.

— Не знаю. Я не видел.

— То есть как это — не видели? А кто же занимался расследованием? Кто отпевал усопших?

— Да какое расследование, если звери? Пришел капитан, осмотрел место, тела, сказал «звери»; а мне отпевать довелось уже приготовленных к погребению, омытых, одетых…