ЛиПа
Шрифт:
и не пить вино,
выпрыгну при помощи
зонтика в окно.
(Глеб Горбовский. Черты лица)
Алкоголь в запрете.
Денег ни гроша.
К овощной диете
не лежит душа.
На второе выдали
тертую морковь.
Это не обидно ли?!
Холодеет кровь.
Не обед, а тризна.
Отнесу врагу.
Ничего я в жизни
больше не смогу.
Если кушать овощи
и не пить вино,
выпрыгнешь без помощи
зонтика в окно.
Разом стемнело. И вот на дороге
возле машины возник Пугачёв!...
Что ему нужно? Совета, привета?
Хлеба? Любви? От машины ключи?
Но Пугачёв, призаняв сигарету,
сделал затяжку и скрылся в ночи.
(Глеб Горбовский. Черты лица)
...Тронулись... Буря тотчас заревела.
Молнии грозно блистали сквозь мрак.
Дождь налетел. Гром гремел оголтело.
И на обочине вырос... Ермак.
Может, во мне он увидел опору...
Может, друзья оказались не те?!
Выжал кольчугу, нагнулся к шофёру,
время спросил и исчез в темноте.
Как из ведра между тем поливает.
Надо б наполнить заветный стакан.
Вдруг из-за леса, смотрю, выплывает
что-то знакомое... Разин Степан!!
Может, в ночи потерял персиянку...
Разве найдёшь теперь! Экая грязь!
Вот он подгрёб, занял хлеба буханку,
выпил стакан — и вперёд, помолясь.
Полночь надвинулась с боем курантов.
Вдруг словно сдуло и сон и тоску:
на повороте — Малюта Скуратов!
Надо, пожалуй, прибавить газку!!
Судно с подмостками схоже на вид.
Близок душе распорядок их общий:
Палуба — сцена, штурвал — реквизит,
И капитан — режиссёр-постановщик.
(Александр Городницкий. Берег)
Словно девятый бушующий вал,
Рында скликает всю труппу на шканцы.
Как репетиция, шумен аврал:
Треск декораций, погони и танцы.
Перекрывая и склянки, и шум,
Боцман-помреж ставит новую драму.
Главный механик спускается в трюм,
Как дирижёр в оркестровую яму.
В тысячный раз проверяя мотор,
Крутит усами он, как пеленгатор.
Мне же водичка, как старый суфлёр,
Шепчет стихи через иллюминатор.
Я, как у рампы, на вахте один.
С крабом фуражка, наглаженный китель...
Плавает справа по борту дельфин —
Наш одинокий скучающий зритель.
Забыться бы. Напиться вдрабадан.
Башкою покаянной биться об стол.
Рубаху, взяв за ворот, разорвать.
Ударить в грудь пудовым кулачищем...
Себе упасть бы в ноги, как судье.
Себя на сук бы вздёрнуть, как Иуда.
(Владимир Дагуров. Сроки)
Когда опять напьёшься вдрабадан,
Оставить позабыв на опохмелку,
То, как ни выворачивай карман, —
Ни ассигнаций, ни монеты мелкой.
И тут приходится — башкой об стол.
Но это, впрочем, помогает мало.
Бессмысленно глядишь в стакан пустой
И еле выговариваешь «мама».
В отчаянье соседа позовёшь,
Чтоб полечил пудовым кулачищем,
Рубаху и костюм ему порвёшь —
И сразу станет в голове почище.
То пред женою в ноги упадёшь,
То повисишь на люстре, как Иуда...
А в результате всё-таки поймёшь:
Нет проку от такого самосуда.
Куда-то набок повалился дом.
Землетрясенье! В девять баллов качка!
Где я... где потолок... где гастроном?...
И тут одно спасение — заначка.
Не так чтобы большая — на глоток,
Простой глоток воды во время зноя.
И — словно пробежит по жилам ток,
И сердце встрепенётся и заноет.