Чтение онлайн

Я тоже провалил испытание. И беспокоюсь за Идена, потому что его размышления очень похожи на мои. По окончании Испытания, когда экзаменаторы выставляли баллы, я был настолько уверен в своих ответах, что даже не следил за происходящим. Но потом меня отвели в угол Испытательного стадиона к стайке других детей. В мой лист поставили какую-то печать, а меня самого запихнули в поезд, который направлялся в центр города. Я не успел взять из дома ничего, остался только кулон, что носил на шее. Не успел даже попрощаться.

После прохождения Испытания вас ожидает несколько путей.

Вы получили высший балл. Тысячу пятьсот очков. Никто и никогда столько не набирал. Ну, за исключением одного ребенка несколько лет назад, вокруг которого военные тут же устроили большую шумиху. Кто знает, что случается с получившим такой высокий балл? Возможно, его ждут горы денег и власть.

Вы набрали от тысячи четырехсот пятидесяти до тысячи четырехсот девяноста девяти очков. Погладьте себя по головке, потому что вы тут же получаете доступ к трем лучшим университетам Республики:

Стэнфорду (который несколько раз переносили в глубь страны, подальше от приливающей воды), Дрейку (построенному прямо у воды) и Бренану (который частично находится под водой). Вас называют Гением, а потом принимают на работу в Конгресс и платят много денег. С этим приходят радость и счастье. По крайней мере, так нам говорит Республика.

Если вы получаете хорошие баллы, что-то между тысячей двумястами пятьюдесятью и тысячей четырьмястами сорока девятью очками, то имеете право на обучение в старшей школе и последующую учебу в колледже. Неплохо.

Вы наскребли от тысячи до тысячи двухсот пятидесяти очков. Конгресс запрещает вам учиться в старшей школе. Вы присоединяетесь к рабочему классу, подобно моему брату Джону. И тогда вы утонете, работая на водяных турбинах, или сгорите от пара в энергоблоке.

Вы провалились.

Если вы провалились, Республика направляет к вашей семье своих представителей. Они заставляют родителей подписать контракт, который передает право опекунства правительству. Семье говорят, что вас высылают в республиканский трудовой лагерь и видеться вам больше нельзя. Родителям приходится кивать и соглашаться. А некоторые даже празднуют, ведь власти выделяют семье тысячу республиканских долларов в качестве утешительного подарка. Деньги и минус один лишний рот? Какое чуткое и заботливое правительство!

Только все это ложь. Провалившихся Республика втайне убивает. Стране нет никакой пользы от никчемного ребенка с плохими генами. Если повезет, Конгресс просто позволит вам умереть, в худшем — пошлет в лабораторию выявлять дефекты мозга или, как в моем случае, глаз и коленей.

Остается пять домов. Тесс замечает напряжение в моем взгляде и прижимается к плечу, чтобы успокоить. Я всматриваюсь в открытое окно своего дома и впервые за вечер вижу знакомое лицо. Мимо проходит Иден, выглядывает из окна, видит приближающихся солдат, а затем быстро ныряет в глубь дома и пропадает из виду. Свет уличного фонаря играет на его платиновых кудряшках.

— Похудел, — тихо говорю я.

— Он жив и может передвигаться, — отвечает Тесс. — Это уже хорошо.

Несколько минут спустя мимо окна проходят поглощенные разговором Джон и моя мать. Мы с Джоном очень похожи, только из-за тяжелой работы в энергоблоке он стал мускулистее. Его волосы, как у большинства жителей нашего сектора, длиной ниже плеч и собраны в хвост. Куртка измазана красной глиной. Я вздыхаю с облегчением. Так, по крайней мере, они трое здоровы настолько, что могут ходить. Даже если кто-то из них и заразился, еще слишком рано и есть шанс выздороветь.

Я все время думаю о том, что случится, если солдаты начертят красный крест на нашей двери. После их ухода моя семья еще долго будет стоять в гостиной. Потом Джон возьмет маму за плечи, и она, закрыв лицо, бросится в его объятия. Иден уйдет в нашу единственную спальню, где просидит остаток ночи. Утром они скудно поедят, выпьют воды и сядут в гостиной в ожидании выздоровления. Или смерти.

Мои мысли блуждают вокруг нашего с Тесс тайника украденных денег. Тысяча двести республиканских долларов. Достаточно, чтобы прокормить нас несколько месяцев… но этих денег не хватит, если моей семье потребуются лекарства.

Тянутся долгие минуты. Я прячу рогатку и играю с Тесс в «камень-ножницы-бумага». (Не знаю почему, но в этой игре она почти всегда побеждает.) Пару раз я бросаю взгляд на окно своего дома, но рядом с ним уже никто не ходит. Должно быть, они собрались у двери, чтобы открыть сразу же, как только постучат солдаты.

И вот время пришло. Сидя на краю окна, я высовываюсь так далеко, что Тесс хватает меня за руку, опасаясь, как бы я не вывалился. Солдаты стучат в дверь. Мать тут же ее открывает и, впустив солдат внутрь, закрывает. Я пытаюсь расслышать голоса, шаги, хоть какие-нибудь звуки в доме.

Тишина затягивается. Мы продолжаем ждать, и Тесс бросает на меня взгляд.

— Отсутствие новостей — хорошая новость, верно? — шепчет она.

— Очень странно, — отвечаю я.

Мысленно считаю секунды. Проходит минута. Потом две, потом четыре и, наконец, десять.

Потом пятнадцать минут. Двадцать минут.

Я смотрю на Тесс. Она пожимает плечами:

— Возможно, у них сломался датчик.

Проходит тридцать минут. Я не смею сдвинуться с места. Боюсь моргнуть, чтобы ничего не пропустить. И продолжаю смотреть на свой дом, пока глаза не высыхают и не начинают слезиться. Пальцы отбивают ритм по рукояти ножа.

Сорок минут. Пятьдесят минут. Час.

— Что-то не так, — шепчу я.

— Ты не знаешь наверняка, — поджимает губы Тесс.

— Нет, знаю. Что можно делать так долго?

Тесс собирается ответить, но в этот момент из моего дома выходят солдаты, друг за другом, тихо и безразлично. Я напрягаю глаза, вглядываясь в окно — не пройдет ли кто мимо, но никого не видно. Последний солдат закрывает за собой дверь и тянет руку к поясу. У меня чернеет в глазах. Я знаю, что будет дальше.

Солдат достает баллончик и проводит по диагонали длинную красную черту на двери. Затем еще одну, вычерчивая букву «икс».