Лабиринт
Шрифт:
– Но ведь верно? – спросил Толик, вглядываясь в маму.
– Потому и помню, – вздохнула она, – столько лет…
Они шли не спеша, говорили о всякой всячине и совсем не подозревали, что еще один квартал им остался, еще сто шагов, еще десять…
Мама остановилась. Толик взглянул вперед.
Из дверей магазина выходил отец. Он держал под руку маленькую, с черными, как у Темки, глазами женщину. По другую сторону от отца стоял Темка. Он всматривался в маму Толика, мама всматривалась в женщину. А отец и Толик глядели друг на друга.
Они потоптались немного друг против друга, и отец с новой семьей свернул в сторону.
Мама качнулась, и Толик подхватил ее. Мамино лицо было белым, губы плотно сжимались. Толик думал, она заплачет, как всегда, но глаза ее были сухими, только блестели необычно.
И еще он увидел в маминых глазах отчаянность. Будто она решилась на что-то.
– Ты знал? – спросила она вдруг сухо, и у Толика не хватило духу соврать. Да и что толку врать? Он кивнул.
Мама коротко размахнулась и ударила Толика по щеке.
Толик не обиделся, не заплакал. Он смотрел на маму, будто с высоты. Будто был он на горке, а мама внизу.
Ведь ее же он пожалел, когда не сказал про отца. Хотел, чтобы мама подольше не знала. Впрочем, это глупо, конечно. Все равно бы узнала.
– И глупо и смешно, – сказал Толик и увидел побелевшие мамины глаза.
Часть четвертая
Пожар
1
Не узнавал Толик маму.
Все в ней переменилось: и походка, и голос, и глаза.
По комнате ходит быстро. Голос звонкий стал, словно металлу в него добавили. Не плачет, как раньше, наоборот – глаза ясные, и решительность в них. Только сама – как струна натянутая. Затронь – сорвется и больно ударит.
Ходит она по комнате, делает свои привычные дела, а сама все думает напряженно. Спросишь о чем-нибудь – молчит, не слышит, а повторишь громче – вздрогнет, обернется. «Что-что?» – скажет и тут же опять про свое думает. Толик даже пугаться стал: не случилось бы чего-нибудь с ней, не попала бы под машину, вот так задумавшись, когда с работы идет.
Но самое главное – мама к бабке переменилась. Мало с ней говорит – так, о пустяках только, о всяких домашних делах, да и то – перекинутся словом и молчат. Бабка на маму строго взирает, рассматривает ее пристально, будто диковинную бабочку, а мама на ее разглядывания – ноль внимания. Раньше бы бабка про такое мамино поведение высказалась немедленно, а теперь молчит. Чувствует перемену.
И вдруг кончилось бабкино владычество. Будто династия какого-нибудь Рамзеса Второго в учебнике истории.
Толик думал, бабы Шурино царство навечно, навсегда, а если даже не навсегда, то нелегко ее свергнуть будет. А вышло все очень просто. И смешно.
Мыла мама однажды пол. Тряпкой громко шваркала, зло по полу воду гоняла и добралась до бабки с уткнутыми друг в друга тапками. Дулась опять за что-то баба Шура. Характер проявляла. Так вот, добралась мама до бабкиных тапок и вдруг сказала:
– Ну-ка подвинься!
Не стала бабкины ноги тряпкой аккуратно обводить. Баба Шура на нее уставилась, точно филин. Поразилась маминой наглости. Потом губы поджала и отвернулась, будто ничего не слышала.
– Подвинься! – еще раз сказала мама. – Видишь, пол мою.
А бабка оглохла, приготовилась с мамой за такое покушение не говорить, пока сама не устанет.
И тут случилось.
Мама поглядела пристально на бабку, руки о передник вытерла и вдруг – раз! – подхватила стул вместе с бабкой. И на другое место поставила. Толик расхохотался. Будто мебель передвинула, неодушевленный предмет. Да так оно и есть. Какой же бабка одушевленный предмет, коли у нее души нет?
Вот и все. Баба Шура сидела, переставленная, как мебель, из одного угла в другой, и рот у нее сам по себе открылся. А закрыться никак не мог. Сидела бабка с открытым ртом, потеряв всякую царственность и всякую грозность, а Толик все хохотал, радуясь падению императрицы, приветствуя великую домашнюю революцию, и революционная сила – солдаты, матросы, крестьяне и рабыни, вместе взятые, мама то есть, – не выдержала, усмехнулась тоже.
Когда мама взяла деревянный трон и переставила его вместе с бабой Шурой в другое место, Толик удивился: какая она сильная, оказывается! Легко так стул перекинула.
Но, оказалось, мама еще сильнее. Оказалось, это только всему начало. Пролог, как в книгах пишут. Главное впереди было.
С тех пор как бабку свергли, она стала тише воды, ниже травы. Ходит по комнате – еле тапками шуршит, будто они у нее на воздушных подушках. И молится, молится усердно. Возьмет половичок, под коленки подложит и кланяется, кланяется… Раз мама с ней не очень-то говорит, так с иконой переговаривается.
Дальше так было. В субботу мама тесто завела. Утром Толик проснулся, нюхнул – вкусно пахнет. Огляделся, бабка пышки в тряпицу заматывает. Потом платок пониже на лоб натянула, подошла к своей иконе, поклонилась. Такая смиренная, тихая. Аккуратно за собой дверь притворила.
Толику стало любопытно, куда это ее понесло в такую рань. Он вскочил с постели, высунулся в окно.
Внизу, на крылечке, стояла тетя Поля. Бабка поравнялась с ней, затопталась, принялась вокруг оглядываться, будто бы погода ей нравится, – никогда никаких погод не замечала, а тут заметила. Тетя Поля глядит на бабку, едва улыбается, все топтания бабкины понимает, ждет. Ведь с тех пор, с суда, как в коридоре встретятся, друг друга не узнают, а тут топчется баба Шура, – видно, хочет помириться.
– И чего это, Полина, ты тут стоишь? – спросила наконец бабка, невзначай будто так обронила.
Тетя Поля еще хитрей улыбнулась.
– Свежим воздухом дышу. Птичек слушаю, – сказала. – А что делать-то?
– В божий храм идти, – смиренно бабка ответила.
– Так я партейка! – сказала тетя Поля.
Но бабка рассмеялась:
– Какая ты партейка?
Тетя Поля подобралась, будто драться решила.
– А вот такая. Муж у меня партейный был, – значит, и я тоже. – Потом усмехнулась. – Ну а ты-то, Васильевна, хоть не партейка, а неверующая, зачем идешь?