Комната
Шрифт:
Of Mr. Cherchill at his best,
Those maples marched in double file
From Glen Lake to Restricted Rest.
Perhaps my text is incomplete.
A poet's death is after all
A question of technique, a neat
Enjambment, a melodic fall.
And here a life had come apart
In darkness, and the room had grown
A ghostly thorax, with a heart
Unknown, unloved - but not alone.
1950
Комната
Ночной отель, и номер в нем,
Где принял смерть свою поэт.
Здесь были черный телефон
И список тех, кого уж нет.
Здесь были: зеркала овал,
Окно, кровать и стул. Везде
Царила тьма. Лишь дождь сверкал
В рекламных вспышках на стекле.
Ни слез, ни страха, только смесь
Из безымянности и тьмы.
Хотя казалось, будто здесь
Покой нормальной тишины.
Лишь иногда автомобиль,
Мелькнув, вновь пропадал в ночи.
Тогда по стенам вкось ползли
Кривые, нервные лучи.
Тот номер - так же полосат,
Как клетка - вскоре стал моим.
Включил я лампу, и строка:
"Один, безвестен, нелюбим,
Я умер" бросилась в глаза
У изголовья на стене.
Кто это был? Карандаша
Не дал ответа жирный след.
Я днем прислугу опросил
И морякам вопрос задал,
Ночного клерка я спросил
И пьяницу - никто не знал.
Возможно, что, включая свет,
Он видел в рамке на стене
Картину: клякс кричащих след
Пейзаж абстрактный в сентябре.
Стиль а-ля Черчилль. Чехарда
Мазков явила наконец
Колонну кленов в два ряда
От Glen Lake до Restricted Rest.
Возможно, мой несвязен стих.
Поэта смерть, в конце концов,
Вопрос лишь техники, земных
Простых вещей, как песнь без слов.
И номер, мрачен, нелюдим,
Подвел безжалостный итог:
Пусть неизвестен, нелюбим,
Но никогда не одинок.
Перевод Игоря Захарова
Комната
На полдороге к небесам,
в отеле номер снял поэт,
два телефона было там
звонить на тот и этот свет.
Там шкаф стоял, как книжный том,
собой два кресла разлучив.
В окне, подсвеченном дождем,
рекламы шрам кровоточил.
Казалось, комната следит
за мной, припудрясь пылью дней,
и сохранять обычный вид
ей с каждым часом все трудней.
Ночную улицу разъял
автомобиль на тень и свет,
и по обоям пробежал
стального отблеска скелет.
Уже обжившись, поутру
включил я лампу в темноте,
вдруг надпись на стене: "Умру
в забвении и пустоте".
Кто пересек обойный шов
бог знает сколько лет назад
она, за чьим карандашом
не поспевал безумный взгляд?
Иль он - с залысиной толстяк?
К портье и горничным потом
я приставал и так и сяк
с расспросами. Не знал никто.
Не удалось дознаться мне:
Кто в горький миг увидеть мог
Пятно картины на стене
Под выключателя щелчок?
Увидеть красной краски всплеск,
изображавшей листопад
в кленовой рощице - бурлеск
деревьев, выстроенных в ряд.
Но всякий стих суть жизни срез,
частица жалкая ее.
Поэтики не станет средств,
чтоб заглянуть в небытие.
И комната вдруг раздалась
грудною клеткою, и с тем
стук сердца медленно угас
в забвенье, но не в пустоте.
Перевод Максима Калинина
Комната
В том номере, что умирая,
В отеле на ночь снял поэт,
Был справочник по кущам рая.
И телефонный был завет.
Там были зеркало и койка,
И стул, и коврик на полу,
И дождь в окне, гасивший стойко
Неон кровавый на углу.
Не страх, не слезы - тут смешалось
Безличье с обреченной мглой,
И помесь эта притворялась
Обычной комнатой жилой.
Когда же свет автомобилей
Отпарывал от ночи клок,
По стенам призраки скользили
И уезжали в потолок.
И я там был, и эту строчку
Прочел в неоновой крови:
"Я умираю в одиночку,
В безвестности и без любви",
карандашом у изголовья.
Цитата? Нет. Но кто и как?
Девица слабого здоровья
Или лысеющий толстяк?
Спросил я черную прислугу
И капитана-моряка,
Спросил портье, спросил пьянчугу
Никто не знал наверняка.
Быть может, свет включивши с ходу,
Он на картину бросил взгляд
И проклял рыжие разводы
Под именем "Осенний сад":
Там клены так шагали в ногу,
Как будто Черчилль их призвал
К войскам английским на подмогу,
Брать крепость или перевал.
Быть может, мой рассказ туманен,
Но смерть поэта - только шанс
Еще блеснуть в анжамбемане
И лихо выйти на каданс.
В пустой же клетке, где кровавый
Меж ребрами сочится свет,
Ждет сердце, без любви и славы