Когда играли Баха
Шрифт:
— Я? — Федор с усилием улыбнулся. — Нет... Мне хорошо у вас.
— В следующий раз вы вновь придете через два года?
Федор встал и подошел к окну. Он боялся и дальше сидеть так вот лицом к лицу с Инной, видеть ее глаза, мягко текущие на плечи волосы, слышать ее голос и дыхание, но больше всего он боялся самого себя. Боялся странного желания поднять Инну на руки, ощутить ее вес, запах, тепло...
— Когда вы вернетесь? — глухо спросил Федор.
— В сентябре, — тихо ответила Инна, и ее голос, укутанный легкой печалью, более всего взволновал Федора. Он слышал, как подошла она и замерла у него за спиной, он чувствовал ее взгляд и дыхание и, медленно повернувшись, обнял ее за плечи, задыхаясь от подступающего чувства ее горячего тела.
— Нет, не-ет, не-е-ет, — прошептала Инна, слабо упираясь в его грудь руками, и еще раз повторила: — Не-е-ет.
— Извините. — Федор с трудом отпустил ее и вновь отвернулся к окну, чувствуя обиду, и боль, и грусть от невозможности еще одного прикосновения к ней. — Ради бога, извините...
— Какой вы... странный. — Он почувствовал в ее голосе иронию. — Делаете женщине приятное и извиняетесь.
Федор удивленно оглянулся, но Инна уже уходила от него, обиженно сутулясь плечами. И был момент, когда Федору хотелось сделать три крупных шага, обнять ее за узкие плечи и никогда уже не отпускать, но он удержал себя обещанием какого-то далекого будущего, в котором, конечно же, он догонит и обнимет Инну...
Пришла Прасковья Ильинична. За два минувших года она заметно сдала и не сразу узнала Федора. Затем долго сокрушалась, что дала такую промашку.
— Совсем ниче не соображаю, — жаловалась Федору Прасковья Ильинична. — Затерялись нынче очки, так я всю квартиру вверх дном подняла, а они у меня в кармане фартуха оказались. Вот и тебя не признала. Старость-то, она свое берет. Давно ли с Инкой стишки учили. Она их зубрит, зубрит и ниче не вызубрит, а я два раза послушаю и ей же подсказываю, где она спотыкнется.
Опять пили чай, и Федор с тоскою думал, что ему хорошо и покойно здесь, у этих случайных людей. Даже фарфоровые безделушки Прасковьи Ильиничны, стоявшие перед зеркалом на старинном комоде, нравились ему. Точно такие же фигурки зайцев, аистов и кукушек видел он у своей бабушки, и это сходство было дорого и приятно ему.
Наконец он попрощался, и Инна пошла проводить его. Они остановились на лестничной площадке.
— Заходите к нам в гости, — сказала Инна, внимательно всматриваясь в Федора.
— Зайду.
— А то я опять буду подсматривать за вами... Из окна.
— Обязательно зайду. — Федор волновался и не находил слов. Он понимал, что Инна признается ему в любви, что на это признание ему надо как-то ответить, но что-то сковывало его, он чувствовал себя неловко, словно бы затеял разговор о древних шумерах, но, как оказалось, ничего о них не знает и поддержать этот разговор не может.
— Бабуська вас тоже будет ждать. Вы ей нравитесь.— Инна улыбнулась и, легонько коснувшись его руки, ласково сказала: — Ну ладно, идите. Вам ведь еще пять этажей надо оббежать. Только чай ни у кого больше не пейте.
— Не буду, — Федор облегченно засмеялся.
— До свидания, — сказала она с ударением.
— До свидания...
V
Еще через два года Федор Иванович Землянский разговаривал по телефону. Он нервничал, сдерживал голос и сотрудники отдела, чувствуя его взвинченное состояние, с особым прилежанием ушли в бумаги, мягко и бесшумно множа и вычисляя проценты на импортных счетных машинках. Был летний спокойный день, мимо окон пролетали голуби, пахло разогретым асфальтом и малосольной селедкой — кто-то уже успел сбегать в магазин.
— Я еще раз повторяю, — говорил Федор Иванович в белую трубку, — сегодня не могу. Ничего особенного не случилось, просто я не могу.
Потом он долго слушал и сердито смотрел на молоденькую девушку, усердно трудившуюся за своим столом. Девушка лишь вторую неделю работала в отделе, ничего не знала и взгляд Землянского, обращенный на нее, воспринимала за недовольство ею, тогда как Федор Иванович совсем не замечал ее.
— Хорошо, — устало вздохнул Федор Иванович, — в магазин я зайду. А дальше как знаешь. В конце концов можешь сходить и одна, я останусь с Алешкой... Да, представь себе, мне с ним весело...
Наконец Федор Иванович закончил разговор, с чувством швырнул трубку на рычаг и глубоко вздохнул.
Обедал он в буфете, потом просматривал газеты, курил и без десяти два уже вновь сидел за своим рабочим столом. И в это время в распахнутые створки окна донеслись звуки траурного марша Мендельсона. Не очень слаженно, но торжественно и грустно пели трубы, ритмично и чуточку бодрее ухал ударный инструмент, и вот уже Федор Иванович отложил шариковую ручку и задумчиво откинулся на спинку кресла. «Кто-то умер, — отрешенно подумал он. — Жил, суетился, а потом взял и умер. На этом все и кончилось: ни суеты, ни очередей в магазины. Хорошо. И кто больше потерял: он, умерший, или мы, живущие, — никому не ведомо. Сейчас отвезут на кладбище, последний раз взглянут и — пухом тебе земля. Хороший пух — два метра чернозема и глины над головой. А солнце все также будет светить, люди будут ссориться и думать о будущем отпуске, торопя время и потихоньку, но верно подвигаться к своему земному пределу. Слава богу, — думал Федор Иванович, — что хоть здесь завидовать некому: все смертны. Вот это и есть самая высокая справедливость, — усмехнулся Федор Иванович, — которую нам, увы, дает только смерть».
Он поднялся из-за стола и, неторопливо подойдя к окну, выглянул на улицу. У соседнего подъезда стояла грузовая машина с открытыми бортами, десятка два людей окружили ее, темно выделяясь на фоне алого сукна, которым был обтянут гроб и кузов с венками у переднего глухого борта. Еще какое-то мгновение смотрел Федор Иванович на эту грустную картину с безучастным любопытством, а потом вдруг вздрогнул и даже откачнулся от окна. Молодая женщина в черном платье... Показалось? Он высунулся из окна, навалившись на подоконник грудью, и окончательно убедился, что женщина в черном — Инна...
Через минуту Федор Иванович, не очень вежливо тесня людей, протолкался к машине.
— Инна, — тихо позвал он, испуганно косясь на гроб и неловко оттискивая в сторону мужчину в клетчатой рубашке и американских джинсах.
Инна медленно повернулась и с недоумением посмотрела на него. Волосы, когда-то свободно лившиеся на ее узкие плечи, теперь были собраны в строгую, аккуратную прическу, не молодившую ее. Несколько секунд она пристально всматривалась в Федора Ивановича, потом узнала его и удивленно спросила: