Катастрофа
Шрифт:
Поймав сейчас на себе взгляд брата, Юлий с шутливой серьезностью произнес:
— Иван, ты гордость нашей фамилии. Тебя любит Слава, и она вознесет тебя выше всех современников…
Бунин широко улыбнулся:
— Ну, братец, твоя лесть хоть и груба, но приятна!
Вера Николаевна заботливо суетилась:
— Юлий Алексеевич, про соус не забывайте!
Вдруг страшно ударило за окнами, в шкафу задребезжал хрусталь, Юлий не донес до рта вилку, печально сказал:
— Что же дальше будет?
Бунин, ради компании присевший за стол и потягивавший чай, задумчиво произнес:
— В деревне погромы, в городе стрельба, в Европе война… Как говорит Горький, много смешного, но ничего веселого. Где искать спасения?
Воцарилось долгое молчание.
— Алексей Максимович, думаю, снова уедет в Италию. Прежде мы гостили у него, почему бы… — начала Вера Николаевна, но Бунин так взглянул, что она осеклась.
Часы глухо пробили час ночи.
— Пора спать, оставайся у нас, Юлий! — сказал Иван Алексеевич.
— Да, сейчас не рискну нос во двор высунуть, — согласился тот. — И ограбят, и зарежут — плевое по нынешним временам дело. К тому же завтра в полдесятого утра должен быть у Сытина. От вас добираться ближе.
Где-то со стороны Воздвиженки дробно застрочил пулемет.
Наступал новый день большевистской власти.
6
Утром Бунин спал долго. Разбудил его яркий, не по-осеннему, луч солнца, пробившийся сквозь тяжелые, но не плотно задвинутые гардины. Он лежал в постели, наполненный безмятежной радостью ожидания чего-то счастливого, давно желаемого. Но где-то в глубине сознания начало крепнуть воспоминание забытого за ночь действительного положения вещей. Так просыпается в тюремной камере заключенный, заспав страшную реальность. И тяжелое чувство опять придавливает обманную радость.
Юлий успел спозаранку уйти к Сытину на Тверскую. Вера Николаевна проспала уход Юлия. Бунин выбранил кухарку, не согревшую брату чай, а тот, по деликатности, его не потребовал.
Зазвонил телефон, Бунин снял трубку, услыхал грудной голос Катерины Павловны:
— Иван Лексеевич, миленький! Приходите к нам сегодня обедать. Мы очень соскучились. Лексей Максимыч очень просит. Сейчас у него беседа с депутацией рабочих от Гужона, но если желаете, приглашу его к аппарату… Что передать? Придете?
Подчеркнуто вежливо Бунин ответил:
— Сожалею, Катерина Павловна, но у меня нынче обед уже назначен. — И дал отбой.
Это был отбой всем старым приятельским отношениям.
Он попросил телефонную барышню:
— Дайте номер 17–33!
Вскоре он услыхал вкрадчивый баритон Андрея, слуги Юлия:
— Кого прикажете позвать? Ах, это вы, Иван Алексеевич! Юлий Алексеевич, извольте знать, только что домой пришедши… Сейчас приглашу-с!
Услыхав родной голос, Бунин коротко сказал:
— Братец, жди меня. Пойдем в «Прагу» обедать…
* * *
Когда Бунин вышел из дома, у ворот сидел старый дворник в подшитых валенках, тянувший вонючую цигарку. Мимо, горячо жестикулируя и продолжая, видать, острый спор, прошли два господина:
— Нет, простите! Наш долг был и есть — довести страну до Учредительного собрания!
Дворник горестно покачал головой, смачно сплюнул и с сердцем сказал:
— До чего в самом деле довели, сукины дети! До самой ручки…
7
Вдоль Поварской, грозно тарахтя и выпуская клубы дыма, так что Бунин шарахнулся в сторону, проехал броневик. На Арбатской площади стоял набитый дезертирами и прочей шпаной грузовик. Надрывая связки, кривоногий человечек, не по сезону легко одетый, с оттопыренными красными ушами, кричал в толпу:
— После векового освободительного движения, на алтарь которого принесено столько кровавых жертв, рухнуло иго самодержавия! Долой грабительскую войну! Солдаты, поверните оружие против буржуазии!
Толпа равнодушно слушала, не выражая ни одобрения, ни возмущения. Лишь вертлявый старик в рваной поддевке, грызший яблоко, швырнул огрызок себе под ноги и восхищенно произнес:
— Ну, паразит, язви мать его в пупок, ну языком ловко крутит!
Оратор, тряхнув лохматой шапкой давно не мытых волос, азартно выкрикивал:
— Святая борьба за светлое будущее вступила в решающую фазу! Смерть угнетателям! Разотрем пролетарским сапогом гадину буржуазию! Утопим всех эксплуататоров в море крови! Вперед, к мировой революции!
Бунин тяжело вздохнул и свернул направо, к Староконюшенному. Позже он писал:
— Сперва меньшевики, потом грузовики, потом большевики и броневики…
Грузовик — каким страшным символом остался он для нас, сколько этого грузовика в наших самых тяжких и ужасных воспоминаниях! С самого первого дня своего связывалась революция с этим ревущим и смердящим животным, переполненным сперва истеричками и похабной солдатней из дезертиров, а потом отборными каторжанами.
Вся грубость современной культуры и ее «социального пафоса» воплощена в грузовике.
Говорит, кричит, заикаясь, со слюной во рту, глаза сквозь криво висящее пенсне кажутся особенно яростными. Галстучек высоко вылез сзади на грязный бумажный воротничок, жилет донельзя запакощенный, на плечах кургузого пиджачка — перхоть, сальные жидкие волосы всклокочены…»
Достаточно посмотреть лишь на такого «борца за идеалы», чтобы навеки возненавидеть всю эту шпану — революционеров! — говорил Бунин, вернувшись домой. — Вся эта инородческая братия уже, кажется, уверилась вполне, что может попирать нас, великороссов!