Катастрофа
Шрифт:
Днем он исповедовался и приобщился Святых Тайн.
Затем Вера Николаевна поехала в психиатрическую лечебницу к Зурову, повезла ему узелок с продуктами. (Зуров умрет в сентябре 1971 года, на одиннадцать лет пережив Веру Николаевну и продав за гроши богатейший бунинский архив в Эдинбург.)
До позднего вечера с Буниным оставался Бахрах.
Бунин говорил о бессмысленности смерти:
— Нет, я не могу уразуметь: как это может статься, что вот был человек — и вдруг его не стало? Где граница между смертью и жизнью? Воображения у меня всегда хватало, но никогда не мог себе представить «несуществование». А вот теперь смерть стучится в мою дверь…
Помолчал и мило вдруг улыбнулся:
— А помните наши первые годы в эмиграции? Как все мы были молоды! Впрочем, вы и сейчас молоды…
(Бахрах умрет в ноябре 1985 года, оставив очень искренние воспоминания— «Бунин в халате».)
* * *
Он тихо скончался в два часа ночи, словно уснул.
Лицо его было величественно и сияло какой-то новой красотой прозрения.
Верная подруга Вера Николаевна повязала шею покойного шарфиком.
— Я знаю, — произнесла она, — ему это было бы приятно. Ведь шарфик подарила…
И она назвала женское имя.
Отпевание было торжественным — в русской церкви на улице Дарю, при небывало громадном стечении народа. Многие плакали, словно прощались с самым близким человеком. Все газеты— и русские, и французские — поместили обширные некрологи.
* * *
Похороны происходили много позже — на восходе солнца, в очень морозный день 30 января 1954 года (до этого прах находился во временном склепе). Русское кладбище под Парижем в Сент-Женевьев де Буа, словно поле, было заметено глубокими снегами — лишь кресты печально возносились к небу. После оттепели завернул резвый северный ветер. Он сковал колчи дорог, окаменил снег.
Солнце поднималось из-за дальнего леса, и снег все более розовел. Служба была простая и строгая, напоминающая фронтовое погребение, и звуки хорового пения быстро таяли в студеном воздухе.
Когда хор запел «молитву Господню» — «Отче наш», старый земляк Бунина — одноногий князь Голицын, опираясь на сильно сношенные костыли, опустился на единственное колено и, подняв к небу выцветшие слезящиеся глаза, стал подтягивать старческим, надтреснутым голосом:
— Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь…
Гроб был за сургучными печатями. Его стали опускать в яму, и он долго цеплялся за углы узкой могилы. Наконец тяжело ухнул вниз.
На лопате подали землю. Она смерзлась черными зернистыми комками. Первым бросил землю священник. Затем Вера Николаевна стянула с озябшей руки тонкую шелковую перчатку. До крови царапая ладонь и пальцы, отломила несколько крошек и кинула их на крышку гроба.
Согласно завещанию покойного гроб был цинковый. Зачем ему это? Конечно, в последние годы он порой говорил, что у него кровь стынет от ужаса: вдруг к нему в гроб заползет змея?
Но нет, не так уж он был прост!
Может, мысль иная, дальняя была у него?
…В тот день за гробом шло одиннадцать человек.
Январь — июль 1991 года