Канцлер
Шрифт:
За окном послышался стук коляски.
– Экипаж? Не к моему дому?
Ахончев подошёл к раскрытому окну, придерживая створку, и, стараясь остаться незаметным, посмотрел на улицу.
– Коляска Бисмарка, ваша светлость! Князь в мундире, эполетах, раззолоченной каске...
– ...непогрешимый папа в кирасирском мундире! О, разумеется, Бисмарк дружит со мной. Но дружба дипломата, клятва женщины и зимнее солнце - три самые непостоянные вещи в мире, молодой человек. Лаврентий, Лаврушка! Слуга вошёл и встал у дверей.- Адъютанту Бисмарка, что передаст опять приглашение князя ехать с ним на заседание конгресса, сказать: канцлер болен.- Слуга ушёл.- Я имел скрытое подозрение на переговоры Бисмарка и Андраши. Но вы, сударь, жирной чертой подчеркнули то подозрение: благодарю.Пока Ахончев кланялся, опять раздался стук коляски.- Бисмарк уехал, а потому вернёмся к Бисмарку. Горчаков, говорите, хлопочет о русско-французском союзе? А вам, сударь, не угодно-с, чтоб он ещё и об англо-русском похлопотал?..- Указал Ахончеву.- На столе секретная депеша из Царского Села. Огласите.
Ахончев стал читать:
– "Из Парижа сообщают, что знаменитая дальнобойная винтовка Шасспо усовершенствована и к следующей весне, возможно, французская армия будет вооружена ею".
Горчаков перебил:
– Возможно? Нет! Будет вооружена. Лаврентий!
Слуга вошёл.
– В саду ждет приёма граф Развозовский. Пригласи.- Слуга ушёл.- Граф болтлив, глуп, но вид у него снаружи многозначительный, а в задуманном предприятии, чем многозначительнее передатчик, тем успешней.
– И, чуть подумав:- Я продиктую вам, капитан-лейтенант, секретную депешу, а вы передадите её шифровальщику. Шифр номер восемь.
– Шифр номер восемь не надёжен, ваша светлость.
– Тем быстрее дойдет до Биконсфильда. Да и граф небось сболтнёт.
Тут как раз вошёл и граф Развозовский, грузный и поживший мужчина около 55 лет, с мешками у глаз.
– А, граф Юлиан Викторович, здравствуйте!
– приветствовал Горчаков.Садитесь, садитесь. Можете идти, капитан-лейтенант. Ах, боже мой! Я и забыл о депеше. Граф, разрешите продиктовать при вас телеграмму?
– Если даже и государственная тайна, вполне положитесь на мою скромность, ваша светлость.
– Пишите, капитан-лейтенант. "Царское Село. Министру двора. Прошу сообщить Его Величеству, что я согласен с мнением генерала Обручева о необходимости немедленной посылки к границам Индии армии в двести тысяч штыков. Канцлер, князь Горчаков". Да-с, двести тысяч! На чей-нибудь взгляд число покажется неправдоподобным, но Яго говорил своему генералу более неправдоподобные вещи, а тот, смотри-ка, как успешно задушил Дездемону,
– Осмелюсь спросить, ваша светлость, фамилию генерала,- осторожно поинтересовался Развозовский.
– Кляузовиц, граф.
Развозовский удовлетворённо кивнул:
– А-а... слышал. Благодарю.
Ахончев, записав текст депеши и откланявшись, ушёл, а Развозовский, вздыхая тяжело, посмотрел на Горчакова... Канцлер перехватил его взгляд:
– А ты что-то грустен, Юлиан Викторович? Опять проигрался?
– Хуже, хуже! Дочь моя уже пришла, ваша светлость?
– Нет еще,
– Стремлюсь увидеть дочь, но трепещу! Она, живя в Лондоне, превратилась как бы в мрамор. Обелиск, а не дочь! Через неё унижен, страдаю. Спасите!
– Что произошло?
– Горе произошло. Дней десять назад встретили вы меня на Фридрихштрассе. В тот час умер коннозаводчик Ахончев, и его жена известила меня, что я назначен по завещанию душеприказчиком.
– Не годны вы, граф, душеприказчиком. Ошибся покойный. Я скорбел и тогда и теперь скорблю.
– И правильно скорбели! Предвидели бездну, ваша светлость! Вы, помните, зашли со мной на квартиру покойного и даже взглянули на его бумаги, которые я увёз к себе.
– Увозить к себе бумаги я, помнится, вам не советовал, граф.
– И правильно! А я не послушался, увёз. Векселя, расписки, вексельную книгу, будь она проклята! Ведь вексельная-то книга исчезла, ваша светлость.
– Плохо.
– А того хуже, что в той вексельной книге отмечены мои векселя, под которые я брал деньги у покойного Ахончева.
Горчаков без всякого выражения полюбопытствовал:
– Векселя вами не оплачены?
– Наоборот, ваша светлость, оплачены.
– Всё равно мошенничество. Так?
– Развозовский молчал.- Весьма сожалею, что полковник, командир Лубенского гусарского полка, пойман будет в мошенничестве. Да и где? В Берлине, у немцев. Позор, милостивый государь, позор.
– Ваша светлость, ни духом, ни глазом не виновен. Кроме того офицера Ахончева, что сюда с Балкан к графу Шувалову прикомандирован, приехал ещё наследник. Лютая личность! Делец, коммерсант. Поднимут скандал, пожалуются немцам, поволокут в немецкий суд... а у меня дочь пишет умные книги о славянах, ваше превосходительство, на всю Европу, у Гладстона и лорда Биконсфильда приглашена...
– Боже мой, да вы ещё вдобавок и пьяный?! В такую жару! Покиньте меня, сударь, покиньте.
– Ваша светлость, Александр Михайлович, спасите.
– Покиньте меня. Впрочем, обождите. Не ради вас, ради дочери буду снисходителен последний раз. Похлопочу. Поищем вексельную книгу, раз в ней есть отметки, что ваши векселя оплачены.
– Всеобщая благодарность, ваша светлость, всего света, всего мира и меня, спасён!
– Развозовский уже хотел идти.
– Но граф, Юлиан Викторович, взамен хочу попросить у вас услуги.
– Немедленно осуществлю.
– Вы - охотник?
– Страстный, ваша светлость!
– Мне надобно ружьё.
– На зайца или на волка, ваша светлость?
– А разве не всё равно?
– спросил Горчаков недоуменно.
– Ружья бывают особые на зайца и особые на волка.
– Мне, голубчик, надо нечто среднее, скажем... на шакала. И не перебивайте меня! Вы пойдёте во французское посольство и скажете военному атташе, господину Леруа, по возможности без свидетелей: "Князь Горчаков страстный охотник".
– Впервые слышу, ваша светлость.
– Но, говорите вы, в России плохие ружья...