Шрифт:
Олег Корабельников
К востоку от полночи
Вечно разветвляясь, время ведет
к неисчислимым вариантам будущего.
Х.Л.Борхес 1
К старости отец стал забывать имена вещей.
Их было слишком много, и его слабеющая память уже не могла удерживать бесчисленные сочетания звуков, и черных значков, напечатанных на белой бумаге. Вселенная, окружающая его, проваливалась в невидимые "черные дыры". Он смотрел на это безучастно, как посторонний зритель, и лишь иногда капризно искривлял лицо, когда пытался вспомнить имя человека, ведущего его под руку.
– Ты кто?
– спрашивал он.
– Юра, - отвечал Оленев.
– Какой Юра?
– Твой сын, - терпеливо пояснял Оленев, ожидая, когда отец сделает следующий шаг.
– Единственный. Мы с тобой гуляем, потом пойдем домой, ты поужинаешь и ляжешь спать.
– А ящик?
– спрашивал отец после паузы.
– Ящик?
– Телевизор, - напоминал Оленев.
– Да, сегодня интересный фильм. Времен твоей молодости. Тебе понравится.
Юра невольно разговаривал с отцом как с ребенком, упрощал фразы, протягивал руку и говорил:
– Это небо, папа. Там солнце и облака с тучами. Солнце светит, из туч идет дождь или снег. А вот это земля, на ней растут деревья и травы.
– А собаки?
– вдруг вспоминал отец.
– И собаки растут. И кошки, и мышки, и разные хорошие людишки. Все растут.
– Куда?
– спрашивал отец.
– Вверх и в стороны, иногда вниз, под землю.
– Зачем?
– не унимался отец.
– Не знаю, - честно признался Оленев.
– Наверное, по-другому не умеют.
– И я расту?
– спрашивал отец, когда Юра усаживал его на скамейку и заботливо поправлял шарф на худой стариковской шее.
– Похоже, что так. Только в обратную сторону.
– А ты?
– не отставал отец, поднимая с земли кусочки гравия и бездумно перебирая их.
– Я уже вырос, - вздыхал Юра.
– Дальше некуда.
– А вниз, под землю?
В таких случаях Оленеву казалось, что отец только притворяется, а на самом деле все знает, все помнит и лишь подсмеивается над ним, разыгрывает выжившего из ума старика, впавшего в детство. Быть может, так оно и было, просто Оленев разучился удивляться причудам перевернутого мира, в котором жил последние месяцы. Он принимал этот мир как данное и не противился бесконечным метаморфозам и странностям, окружавшим его в быту. Работа оставалась работой, там все было нормальным, логичным и правдоподобным до жестокости. А дома, в кругу семьи, все казалось зыбким, полуреальным, неопределенным, и хоть причина этого была известна, но цели все равно оставались непонятными, а средства достижения их - абсурдными.
То, что происходило с отцом, можно было объяснить простыми причинами, и, будучи врачом, Юра легко находил нужный диагноз, но все же это странное впадение в детство родного ему человека совпало по времени с началом действия Договора. Того самого Договора, который изменил жизнь Оленева, превратив ее в запутанный лабиринт с бесчисленными кривыми зеркалами.
Мать Оленева умерла, когда ему было двенадцать лет, и он смутно помнил ее лицо, голос, прикосновения рук. Юру воспитывал отец, один, без женской помощи, и лишь потом, спустя годы, Оленев понял, как это было нелегко, и поэтому благодарно и терпеливо ухаживал за отцом, выплачивая свой бесконечный долг.
Бесконечные долги росли в геометрической прогрессии, и погашать их Оленев просто не успевал. Долг перед женой, долг перед дочерью, служебный долг врача-реаниматолога, долги перед всеми теми, кто приносил добро Оленеву, но он сам особенно не мучился, если не все удавалось выплатить сполна, потому что знал: рано или поздно придет Большая расплата, оттого и жил, ничему не удивляясь, и только терпеливо ждал, когда же наступит тот самый Час и Миг, когда можно будет свободно вздохнуть и сказать: "Все, Договор исполнен, срок истек, отпусти меня на свободу".
Он приводил отца домой, раздевал, усаживал в мягкое кресло перед телевизором, заботливо расстилал полотенце на коленях и кормил ужином, пока тот, посапывая, пустыми глазами смотрел на кинескоп, на мельканье теней, на игру цвета, вслушиваясь, не слыша, в слова, звучащие с экрана, а в какие потемки уходила его душа в эти минуты, Оленев не знал.
Лишь когда отец засыпал у себя на кровати, мерно дыша и по-ребячьи шевеля губами во сне, Юра знал наверняка - отец возвращается назад, в свою молодость, в детство, ища там потерянное не им, выискивая не найденное еще никем.
Все были Искателями. Жена, дочь, сам Оленев, отец его и даже теща - все они искали то, не зная что, там, не зная где. Таков был Договор, и отступить от него не представлялось возможным.
Вот и в этот День, уложив отца и по привычке обойдя квартиру, Оленев без удивления обнаружил, что она опять изменилась. Вчера было три комнаты, сегодня появилась еще одна, и, открыв красную лакированную дверь в стене, выходящей на улицу, Оленев увидел, что там на чистой циновке-татами, обложенные разноцветными игрушками, играют дети. Их было двое, мальчику лет пять, а девочке не больше десяти. Оленев оглядел комнату, придвинул стул и, усевшись на него верхом, молча смотрел на детей. Наученный опытом, он никогда не начинал разговора первым с теми, кто появлялся в его доме вот так неожиданно.
Девочка приподняла голову и, хитро сощурившись, посмотрела на Оленева. Тот подмигнул ей и состроил смешную гримасу. Девочка прыснула и толкнула мальчика локтем. Тот оторвался от кубиков и, важно напыжив щеки, обращаясь к Оленеву, сказал:
– Комбанва, софу. (Здравствуй, дедушка.)
– Я, ке ва нани-о ситэ ита но (Привет! Чем ты занимался сегодня?), отозвался Оленев. Он теперь знал, что мальчик разговаривает на японском.
– Нанииро годзэнтю дзутто яттэта мон дэ нэ. Кутабирэтэ симатта е (Все утро играл. Из сил выбился.), - с достоинством ответил мальчик и снова взялся за кубики.
– Ну и чьи вы будете?
– спросил Оленев по-русски.
– Мы твои, дедушка, - ответила девочка тоже по-русски.
– Мама велела посмотреть за нами. Вот ты и смотри. А то мы бедовые!
– А где же мама?
– спросил Оленев, разглядывая игрушечный космический кораблик.
– Сказала, что скоро придет. А ты нам обещал купить амэкадзо.
– Кавайсони! (Какая жалость!) - вздохнул Оленев.
– Но ветер с дождем нельзя купить. Он сам приходит и сам уходит. Он никому не принадлежит.