Избранное, Майоров Николай Петрович

Избранное

на обложку

Майоров Николай Петрович

Шрифт:

1939

В Михайловском

Смотреть в камин. Следить, как уголь Стал незаметно потухать. И слушать, как свирепо вьюга Стучится в ставни. И опять Перебирать слова, как память, И ставить слово на ребро И негритянскими губами Трепать гусиное перо. Закрыть глаза, чтоб злей и резче Вставали в памяти твоей Стихи, пирушки, мир и вещи, Портреты женщин и друзей, Цветных обоев резкий скос, Опустошённые бутылки, И прядь ласкаемых волос Забытой женщины, и ссылки, И всё, чем жизнь её пестра, Как жизнь восточного гарема. …И досидеться до утра Над недописанной поэмой.

1937

Гоголь

…А ночью он присел к камину и, пододвинув табурет, следил, как тень ложилась клином на мелкий шашечный паркет. Она росла и, тьмой набухнув, от жёлтых сплющенных икон шла коридором, ведшим в кухню, и где-то там терялась. Он перелистал страницы снова и бредить стал. И чем помочь, когда, как чёрт иль вий безбровый, к окну снаружи липнет ночь, когда кругом — тоска безлюдья, когда — такие холода, что даже мёрзнет в звонком блюде вечор забытая вода? И скучно, скучно так ему сидеть, в тепло укрыв колени, пока в отчаянном дыму, дрожа и корчась в исступленьи, кипят последние поленья. Он запахнул колени пледом, рукой скользнул на табурет, когда, очнувшися от бреда, нащупал глазом слабый свет в камине. Сердце было радо той тишине. Светает — в пять. Не постучавшись, без доклада ворвётся в двери день опять. Вбегут докучливые люди, откроют шторы, и тогда всё в том же позабытом блюде чуть вздрогнет кольцами вода. И с новым шорохом единым растает на паркете тень, и в оперенье лебедином у ног её забьётся день… Нет, нет, — ему не надо света! Следить, как падают дрова, когда по кромке табурета рука скользит едва-едва… В утробе пламя жажду носит заметить тот порыв один, когда сухой рукой он бросит глухую рукопись в камин. …Теперь он стар. Он всё прощает и, прослезясь, глядит туда, где пламя жадно поглощает листы последнего труда.

1939

Его герои

Здесь подлецы и казнокрады, свиные рыла и подлог. Чинуши, ждущие награды, царя владетельный сапог. Здесь городничих легионы суды негласные вершат. Здесь мелких тварей миллионы вприпрыжку в ведомства спешат. Секут детей. Считают деньги. Сбивают цены. Спорят. Лгут, бород заржавленные веники уткнув в свой приторный уют. Здесь держиморды с их замашкой. Здесь даже вор бывает прав. Здесь сам Ноздрёв играет в шашки и шашки пичкает в рукав… …И сколько их, пустых святош, среди отъявленных уродов, один с другим, как капля, схож! [13]

Стихотворение «Его герои» впервые опубликовано В. А. Ружиной в 1977 г. — см.: Библиография.

1938

История

Она пропахла пылью вековою, ветрами лет. И ныне на меня глядит бумагой древней гербовою, случайно уцелевшей от огня. А было всё: и зябких листьев вздохи, и сабель свист, и шёпот конопли. Как складки лба, изрытые отроги легли в надбровья сплюснутой земли. Прошли века. Но ночью вдруг я внемлю: вновь душу рвёт нам азиатский гик… И тишина… И падают на землю мои густые, твёрдые шаги.

1936

В солдатчине

Ему заткнули рот приказом: не петь. Не думать. Не писать. И мутным, словно лужа, глазом за ним стал ротный наблюдать. Здесь по ночам стонали глухо солдаты, бредили. А днём учили их махать ружьём и били их наотмашь в ухо, так, чтобы скулу вбок свело, чтоб харкать кровью суток пять, чтоб, срок отбыв, придя в село, солдату было что сказать. Но иногда роились слухи, как вши в рубахе. Каждый мог, напившись огневой сивухи, сказать, что он — солдат и бог. Их шомполами люто били. Они божились и клялись. С глазами, словно дно бутыли, садились пить. И вдруг — дрались. Но вопреки царям и датам, страданьем родины горя, под гимнастёркою солдата скрывалось сердце кобзаря.

1937

Отцам

Я жил в углу. Я видел только впалость Отцовских щёк. Должно быть, мало знал. Но с детства мне уже казалось, Что этот мир неизмеримо мал. В нём не было ни Монте-Кристо, Ни писем тайных с жёлтым сургучом. Топили печь, и рядом с нею пристав Перину вспарывал штыком. Был стол в далёкий угол отодвинут. Жандарм из печки выгребал золу. Солдат худые, сгорбленные спины Свет заслонили разом. На полу — Ничком отец. На выцветшей иконе Какой-то бог нахмурил важно бровь. Отец привстал, держась за подоконник, И выплюнул багровый зуб в ладони, И в тех ладонях застеклилась кровь. Так начиналось детство… Падая, рыдая, Как птица, билась мать. И, наконец, Запомнилось, как тают, пропадают В дверях жандарм, солдаты и отец… А дальше — путь сплошным туманом застлан. Запомнил: только плыли облака, И пахло деревянным маслом От жёлтого, как лето, косяка. Ужасно жгло. Пробило всё навылет Жарой и ливнем. Щедро падал свет. Потом войну кому-то объявили, А вот кому — запамятовал дед. Мне стал понятен смысл отцовских вех. Отцы мои! Я следовал за вами С раскрытым сердцем, с лучшими словами, Глаза мои не обожгло слезами. Глаза мои обращены на всех.

1938

Дед

Он делал стулья и столы и, умирать уже готовясь, купил свечу, постлал полы, гроб сколотил себе на совесть. Свечу поставив на киот, он лёг поблизости с корытом и отошёл. А чёрный рот так и остался незакрытым. И два громадных кулака легли на грудь. И тесно было в избёнке низенькой, пока его прямое тело стыло. [14]

См. Примечание 4.

1939

Тут Горький жил

(На просмотре фильма «Детство Горького»)

Тот дом, что смотрит исподлобья В сплетенье жёлтых косяков, Где люди верят лишь в снадобья, В костлявых ведьм да колдунов, Где, уставая от наитий, Когда дом в дрёму погружён, День начинают с чаепитий, Кончают дракой и ножом; Где дети старятся до срока, Где только ноют да скорбят, Где старики сидят у окон И долго смотрят на закат, Где всё вне времени и места, Где лишь кулак имеет вес, Где перезревшие невесты Давно уж вышли из невест. Где всё на правду не похоже И что ни делают — всё злость! Где с первобытным рвеньем гложут Нужды заплёванную кость, Где ближний ближнего обмерит, Где счастлив тот лишь, кто в гробу, И где уже никто не верит Ни в ложь, ни в правду, ни в судьбу, Где возведён в закон обычай Ничтожной горсточкой задир, Где каждый прав и пальцем тычет, Что он плюёт на здешний мир, Где нищету сдавили стены, Где люди треплют языком, Что им и море по колено, Когда карман набит битком, И где лабазник пьёт, не тужит, Вещает миру он всему, Что он дотоле с богом дружит, Пока тот милостив к нему, Где, как в игрушку, в жизнь играют, Обставив скаредный уют, Где детям петь не позволяют И небо видеть не дают, Где людям не во что одеться, Где за душой — одни портки, Где старики впадают в детство, А дети метят в старики, — Пусть я хотел, хотел до боли Пересказать всё чередом, Я не сказал и сотой доли Того, чем славен этот дом. Его я видел на экране, Он в сквозняке, он весь продрог. Тот дом один стоит на грани, На перекрёстке двух эпох.

1938

Что я видел в детстве

Косых полатей смрад и вонь. Икона в грязной серой раме. И средь игрушек детский конь С распоротыми боками. Гвоздей ворованных полсвязки. Перила скользкие. В углу Оглохший дед. За полночь — сказки. И кот, уснувший на полу. Крыльцо, запачканное охрой. И морды чалых лошадей. Зашитый бредень. Берег мокрый. С травой сцепившийся репей. На частоколе чёрный ворон, И грядка в сорной лебеде. Река за хатою у бора, Лопух, распластанный в воде. Купанье — и попытка спеться. На берегу сухая дрожь. Девчонка, от которой ждёшь Улыбки, сказанной от сердца. …Всё это шло, теснилось в память, Врывалось в жизнь мою, пока Я не поймал в оконной раме В тенётах крепких паука. О, мне давно дошло до слуха: В углу, прокисшем и глухом, В единоборстве билась муха С большим мохнатым пауком. И понял я, что век от века, Не вняв глухому зову мук, Сосал, впиваясь в человека, Огромный холеный паук. И я тогда, давясь от злобы, Забыв, что ветер гнал весну, Клялся, упёршись в стенку гроба, В котором отчим мой уснул. Клялся полатями косыми, Страданьем лет его глухих, Отмщеньем, предками босыми, Судьбой обиженного сына, Уродством родичей своих, — Что за судьбу, за ветошь бедствий Спрошу я много у врага! Так шло, врывалось в память детство, Оборванное донага. [15]

Н. Банников вспоминал строфу, «примыкавшую к этим [о детстве] стихотворениям, так ни в каких записях и не найденную»:

Сваты топали ногами, Ела тёща пироги. У невесты под глазами Стыли синие круги.

1939

«Моя земля — одна моя планета…»

Моя земля — одна моя планета, Она живёт среди ночей и звёзд. Мне говорят, что путь бойца-поэта В её ночах не очень будет прост. Но я иду.

1938