Чтение онлайн

Пикассо присылал ростопшу, Николай II, или некто очень похожий на него, присылал белые розы, поэты модернисты приносили белые лилии, цветок, который для Рауля происходил от слова – очарование –, а не брал название из ботанических справочников, и его другу Валерию стоило большого труда объяснить, что это за "лилия" растет на пруде в парке.

– Чехов был очень, очень хорош – говорила посетительница, сидевшая в изголовье у нашей больной.

– В нем есть что-то масонское.

– Чехов человек во Христе, также, как и Толстой, и оба они в конфликте с церковью.

– Вольнодумец.

– И большой писатель.

– Конечно, это произведение – звоночек.

– Россия меняется.

– Это меняется время, приходит новый век.

– А мы то ведь не видим, не можем понять этого.

– Да, время летит.

– Я заметила у себя седой волос.

– И я у себя тоже, пять!

– Нужно покупать краску для волос.

– Все ей пользуются, втихаря.

И обе рассмеялись.

Темненькая Аграфена в следствии болезни побледнела, посветлела, похорошела, не считая следов увядающей чахотки на щеках, так хорошо схваченных Пикассо в одном из его портретов.

Эта способность тетушки Аграфены к изменению цвета, в соответствии со временем и этапом в биографии, делала ее предметом обожания для поэтов, да и сам я любил ее как свою вторую мать.

Премьера «Трех сестер» ушла в прошлое, Чехова начали забывать, но званные ужины у нас в доме проходили по-прежнему очень оживленно, преимущественно по четвергам с Николаем II, Пикассо, продолжавшим возиться со своим кубизмом рисуя задницу толстухи, и молодыми поэтами модернистами. Тетушка Аграфена, под каштаном, читала поэзию:

весь в ароматах своих мазей

меня пытаешься увлечь

в пожар любви и нежной страсти

где нам себя не уберечь.

Коронация царя Николая II, как мне видится, было событием особенным, из ряда вон. Весь женский клан, среди которого я рос, расфуфырившись устремился на Дворцовую площадь, в ожидании рассмотреть хорошенько в непосредственной близости царственную семью и их наряды, хотя возможно, им просто не терпелось облачиться во все свои последние наряды, шляпки, брошки, тюлевые вуальки, пояски, сумочки, белила и румяна и высыпать с нарядной утренней толпой на празднично украшенные улицы, что они, в итоге, и проделали с превеликим удовольствием.

Разговоров потом было на целый год, ведь для нас русских так важно лично поучаствовать в таком историческом для России событии, пусть даже и рискуя при этом быть раздавленным толпой и заплатить за любопытство собственной жизнью. Зато они будут рассказывать своим внукам и правнукам, что были очевидцами знаменательного события, вошедшего отдельной страницей в историю России. Страница эта, правда, вышла немного скомканной и помятой, ну да ладно, чего уж там.

Прадед Максим Максимович объезжал верхом свои поместья. Дедушка Николай с бабушкой, каждый в отдельности друг от друга, молились об исполнении молодой царской семьи православными и патриотическими чувствами. Тетушка Аграфена никуда не выходила из дому, лежала в своем шезлонге под каштаном, с легким румянцем от перенесенной чахотки, и читала поэзию на французском из книжки в желтом переплете. Я оставался с ней все это время и тоже проводил все время за чтением. Я читал трилогию Мережковского "Христос и Антихрист" — очень интересную книгу, которая до сих пор увлекает меня, поскольку люблю я воображать себя кем то, скажем римским императором, поклоняющимся язычеству и преследующим христиан, или безумным гением Леонардо, создающим бессмертные произведения искусства и конструирующим изощренные машины для массового убийства людей.

В моей голове крутился один назойливый вопрос: был ли тайный жених тетушки Аграфены, с которым они уединялись в особняке, царем Николаем; или же это был кто-то другой. Если он действительно был царем, то получается, что он бросил тетушку, чтобы жениться на другой. Причина более чем весомая для ее болезни и уединенного времяпровождения в шезлонге в саду с книжками стихов на французском.

Ведь не каждый день тебя бросает царь.

И с другой стороны: если этот ее любовник только выдавал себя за царя Николая, то, выходит, что тетушка жила иллюзией, мечтой, обманом, также как это вышло у нее и с молодым Пикассо, который предпочел ей толстуху из-за своего "кубизма", и с индейским поэтом Раулем, который укатил от нее в Париж и не написал оттуда ни единой строчки.

Я и понятия не имел, что думала и что чувствовала обо всем этом тетушка Аграфена, но я решил остаться с ней в нашем дворике у каштана, проводить с ней время с глазу на глаз, поскольку меня об этом просило тело, душа, сердце и жизнь женщины, которая могла бы быть, в своем роде, моей матерью, но, к счастью, не была ею, поскольку я, в таком случае, мог бы любить ее иначе, только как это - иначе?

— Этот царь, который оказывается женат, это же ведь он ходил к нам ужинать по четвергам? — спросил я ее внезапно для себя.

– Не знаю малыш.

– Но ты любила его?

– Я его нет.

– Тетя, как ты думаешь, он еще придет к нам в четверг ужинать?

– Боюсь, что нет. Надеюсь, что нет. Мне бы не хотелось его видеть.

(И в самом деле он больше не появлялся у нас. Так никогда и не узнаю я царь это был или нет.)

Тетушка захотела прогуляться, мы выходим с ней из нашего дворика в сад, она держит меня за руку, одетая как для выезда в свет, темная и трагичная, худенькая, осунувшаяся, со следами недавней болезни на лице.