Исповедь
Шрифт:
А он снова бросился на меня, и упали мы оба в грязь, выпачкались, как лягушки. Оказался я много сильнее его, встал, а он лежит, плачет, несчастный.
– Слушай, Михайла, - говорю.
– Я уйду немного погодя, а теперь - не могу! Не из упрямства это, а нужда у меня, надо мне здесь быть!
– Иди к дьяволу, отцу твоему!
– стонет он и зубами скрипит.
Отошёл я от него, а через мало дней велено было ему ехать в город на подворье монастырское, и больше не видал я его.
Кончил я послушание и вот - стою одет во всё новое у Антония. С первого дня до последнего помню эту полосу жизни, всю, до слова, как будто она и внутри выжжена и на коже моей вырезана.
Водит он меня по келье своей и спокойно, подробно учит - как, когда и чем должен я служить ему. Одна комната вся шкафами уставлена, и они полны светских и духовных книг.
– Это, - говорит он, - молельня моя!
Посреди комнаты стол большой, у окна кресло мягкое, с одной стороны стола - диван, дорогим ковром покрытый, а перед столом стул с высокой спинкой, кожею обит. Другая комната - спальня его: кровать широкая, шкаф с рясами и бельём, умывальник с большим зеркалом, много щёточек, гребёночек, пузырьков разноцветных, а в стенах третьей комнаты - неприглядной и пустой - два потайные шкафа вделаны: в одном вина стоят и закуски, в другом чайная посуда, печенье, варенье и всякие сладости.
Кончили мы этот обзор, вывел он меня в библиотеку и говорит:
– Садись! Вот как я живу. Не по-монашески, а?
– Да, - мол, - не по уставу.
– Вот ты, - говорит, - осуждаешь всё, будешь и меня осуждать.
И улыбается, точно с колокольни, высокомерно. Очень я его любил за красоту лица, но улыбка эта не нравилась мне.
– Осуждать вас буду ли - не знаю, - мол, - а понять непременно хочу!
Он засмеялся тихо, басовито и обидно.
– Ты ведь незаконнорождённый?
– Да.
– Есть в тебе, - говорит, - хорошая кровь!
– Что такое хорошая кровь?
– спрашиваю.
Смеётся и внятно отвечает:
– Хорошая кровь - вещество, из коего образуется гордая душа!
День ясный, в окно солнце смотрит, и сидит Антоний весь в его лучах. Вдруг одна неожиданная мною мысль подняла голову, как змея, и ужалила сердце моё - взныл я весь; словно обожжённый, вскочил со стула, смотрю на монаха. Он тоже привстал; вижу - берёт со стола нож, играет им и спрашивает:
– Что с тобой?
Спрашиваю я его:
– Не вы ли мой отец?
Испортилось лицо у него, стало неподвижно-синеватое, словно изо льда иссечено; полуприкрыл он глаза, и погасли они. Тихо говорит:
– Едва ли! Где родился? Когда? Сколько лет? Кто мать?
И когда рассказал я ему, как бросили на землю меня, улыбнулся он, положил нож на стол.
– В то время и в тех местах не бывал я, - говорит.
Стало мне неловко, тяжело: будто милостыню попросил я, и - не подали.
– Ну, а если бы, - спрашивает, - был я твой отец - что тогда?
– Ничего, - говорю.
– И я так же думаю. Мы с тобою живём, где нет отцов и детей по плоти, но только по духу. А с другой стороны, все мы на земле подкидыши и, значит, братья по несчастью, именуемому - жизнь! Человек есть случайность на земле, знаешь ли ты это?
По глазам его вижу - смеётся он надо мной. Смущён и подавлен я непонятным мне вопросом моим, хочется мне как-то оправдать его или забыть. Но спрашиваю ещё хуже:
– А зачем это вы взяли в руку нож?
Посмотрел на меня Антоний и тихонько смеётся.
– Смелый ты вопросник!
– говорит.
– Взял и взял, а зачем - не знаю! Люблю его, красив очень.
И подал нож мне. Нож кривой и острый, по стали золотом узор положен, рукоять серебряная, и красный камень врезан в неё.
– Арабский нож, - объясняет мне он.
– Я им книги разрезаю, а на ночь под подушку себе кладу. Есть про меня слух, что богат я, а люди вокруг бедно живут, келья же моя в стороне стоит.
От ножа и от руки Антония исходит некий пряный запах, - пьянит он меня, и кружится моя голова.
– Поговорим далее, - продолжает Антоний вечерним, тёмным и мягким басом своим.
– Знаешь ты, что женщина бывает у меня?
– Слышал.
– Неправда, что она сестра мне. Я с нею сплю.
Спрашиваю я его:
– Чего ради вы говорите всё это мне?
– А чтобы ты удивился сразу - и перестал удивляться навсегда! Ты книги светские любишь?
– Не читал.
Взял он из шкафа маленькую книжку в красной коже, подал мне и приказал:
– Иди, ставь самовар и читай вот это!
Развернул я книжку, а на первой странице картинка: женщина выше колен оголённая и мужчина пред нею тоже оголяется.
– Я, - говорю, - этого читать не буду.
Тогда он подвинулся ко мне и строго говорит:
– А если твой наставник духовный приказывает тебе? Ты знаешь, зачем это нужно?.. Иди!
В пристройке, где он дал мне место, сел я на кровать свою и застыл в страхе и тоске. Чувствую себя как бы отравленным, ослаб весь и дрожу. Не знаю, что думать; не могу понять, откуда явилась эта мысль, что он - отец мой, - чужая мне мысль, ненужная. Вспоминаю его слова о душе - душа из крови возникает; о человеке - случайность он на земле. Всё это явное еретичество! Вижу его искажённое лицо при вопросе моём. Развернул книгу, рассказывается в ней о каком-то французском кавалере, о дамах... Зачем это мне?
Звонит он, зовёт. Прихожу - встречает ласково.
– Что же самовар?
– Зачем вы мне дали книгу эту?
– Чтобы ты знал, каков есть грех!
Обрадовался я - показалось мне, что понял намерение его - испытать он хочет меня. Низко поклонясь, ушёл, живо вскипятил самовар, внёс в комнату, а уже Антоний всё приготовил для чая своей рукой и, когда я хотел уйти, сказал:
– Останься, будешь чай пить со мной...
Благодарен я ему, ибо нестерпимо хочется мне понять что-нибудь.