Imperium
Шрифт:
Глухая, как и я иногда… Да, тогда точно почувствую, что становлюсь Богом… А не хотелось бы!… Богом… Придумывают же такое… Ах, ты, ворон… Что ж ты так хр-р… хр-ра-пишь… хр-р…
– Слушай, как здорово…
– Отлично.
– А ты знаешь, я – как пьяная. Немножко одурманивает.
– Ну! Ты устала. Ты устала, ты устала. Все! Выключаем, тушим свет, идем спать.
На работе плохо… Кажется, я ее теряю… Теряю… Хе-хе. Ну, и что!… Вот, лучше выпью стаканчик…
– А-а, сынок… Поиграем? А, ты сам. Ну, давай… Давай-давай… Игрушка наша…
День был жаркий. В Помпее шла избирательная компания. Борьба развернулась в основном между Клавдием и Марком Церринием Ватией. Должность эдила! Это не шуточки: полиция и снабжение города. Здесь нужен солидный человек. В принципе, граждане Помпеи ничего не имели против остальных кандидатов: одним энтузиастом больше, одним меньше… Дело хозяйское: пожалуйста, но что из этого? Ну, Везоний Прим голосует за Гнея Гельвия, как за достойного человека. Ну, и все понимают, что они оба больные на голову, этого у них не отнять, но это же их проблемы.
– А зачем нам чужие проблемы? – говорил своей команде Клавдий. Клавдий был популярен. Он мог даже при всех похлопать по плечу хлебопека Требия. Потом вытирал руки и говорил: «И ничего в этом нет особенного. Со мной можно просто. Я – демократ.» И шепотом для своих добавлял: «Это на греческом».
Марк Церриний Ватия не был демократом. Не было у него таких предков, как у Клавдия, и он не мог позволить себе роскоши не быть аристократом, и поэтому Марк не хлопал по плечу хлебопека Требия. Только временами он запирался в кабинете, доставал из сейфа набор шариков, жонглировал ими и вспоминал молодость… У него была великолепная эпирская собака. Настоящий молосс! Кто понимает, разумеется. Он занимался чревовещанием и гавкал за нее в нужный момент. Потом она подохла, и он купил ей новый поводок вместо старого. Этот поводок лежал в сейфе и, всякий раз открывая дверцу, Марк думал: «Зачем мне этот поводок» – и тер шею.
Потом его переманили в мимы. Но там Церринию не понравилось, и он решил попробовать играть в трагедиях. Когда труппа прогорела, Марк понял, что ему осталось заняться только политикой. Он имел римское гражданство, неплохо подвешенный язык и остатки актерской популярности. Если он говорил речь, в ней неизменно присутствовали следующие обороты: «великий римский народ», «на нас лежит великая миссия защиты порядка во всем мире», «это сфера наших интересов, и мы никому не позволим их нарушать», «римские боги – лучшие боги в мире – стопроцентные римские боги» – и при этом у него выступали слезы на глазах, надрывы в голосе были не хуже, чем у Эзопа в роли Ясона, когда он объясняет Медее, почему он должен с ней развестись и как ей от этого будет хорошо. Он бил себя в грудь и, потрясая выправкой легионера из театральной толпы, требовал поиграть мускулами, разбить и уничтожить варваров, а затем подарить им мир. Воинственен он был до чрезвычайности; в армии, правда, не был, ему помогли с грыжей, а призвать по возрасту его уже тоже не могли.
И Клавдий, и Марк Церриний Ватия были с благородной сединой. Клавдий чуть моложе. У Марка Церриния была здоровенная челюсть. За обоими стояли солидные люди, серьезные люди. Борьба была, конечно. Правда, бороться было не из-за чего. Выбирались два эдила: один – Клавдий, второй – Ватия. Но «Народу скучно, – говорили оба – каждый своей команде, – а чем-то он должен заниматься. Работают у нас рабы. Хлеб покушать, на гладиаторов посмотреть – это все пассивный отдых. Олимпиады у нас не привились. Пусть участвуют в выборах, пусть думают, что нужны их голоса».
Да, день жаркий. Именно сегодня в трактире «Выпьем по маленькой» все и должно было решиться. Вокруг него везде были наклеены, навешаны и нацарапаны на стенах избирательные призывы. Плакат цирюльников, которые желали «…иметь своим эдилом Марка Церриния». Рядом «торговцы фруктами единогласно поддерживают Голькония Приска», (Этот Приск говорил о любви к природе и зелени, и вот торговцы фруктами отдали ему свои голоса. Хороший человек, наверное. Жалко только, что все равно его не выберут). Дорогая, с бронзовыми буквами новинка-надпись не оставляла сомнений: «Носильщики, погонщики ослов, торговцы чесноком и другие рекомендуют своего кандидата в лице Клавдия». Какой-то аноним стыдливо нашкрябал гвоздиком на стенке: «Просим, чтобы вы сделали эдилом Требия. Предлага…» Возможно, поломался гвоздик. Стыдливости сопутствовала степенность: «Марка Церриния в эдилы повсюду предлагают усталые столяры-тележники вместе с Фабием и Кримием». Выборы, как известно, где-то дело семейное, с чем и соглашался краткий, зеленого цвета, плакат: «Марка Церриния в эдилы предлагают зеленщики, грузчики и Фавентин с семейством.»
Имена не всех избирателей звучали пристойно, но… Но – это же голоса… Игривая надпись: «Уличные дамы хотят Клавдия» налезла на соседнюю, накарябанную безграмотной рукой: «Ватию в эдилы придлагают варишки!» Надписи были сделаны на заборе частного владельца, и он отреагировал на это, в основном, спокойно: «кто вытащит отсюда гвозди, пусть засунет их себе… в глаза!»
Вообще, невзирая на выборы, жизнь шла своим чередом. Рядом с фразами политического содержания присутствовали обычные, типа: «Феликс с Фартунатой были здесь». Целые письма, почти трагические даже: «Вирпула своему Терцию: ты бессовестный!». Сообщения мемуарного порядка: «Беспрестанно Рестут обманывал многих девчонок!», «Мужа своего продавать я не хочу», и «Антиох провел здесь время со своей Цитерой». Здесь были даже опасные разоблачения: «Амилет Педания – вор». А рядом с ними, естественно, была реклама: «Лучший хлеб у Требия…»
И вот наступил торжественный момент. И Клавдий, и Церриний громко по очереди обещали новую колоннаду, новый форум и новый амфитеатр для боев гладиаторов. Им все время пытался помешать трактирщик Марцелл с клиентом. У них были сложные расчеты: «Трактирщик, сосчитаемся!… Ик!…»
– Вина у тебя был один секстарий, на один acс хлеба, на два асса закуски.
– Верно… Ик…
– И это верно.
– Сено для мула на два асса.
– Этот мул меня доконает…
К тому времени, когда они сосчитались, ситуация изменилась. Клавдий показывал пальцем на Церриния и кричал: «Он – сумасшедший» – и обзывал его маньяком и продавшимся загранице. Марк же держался за тогу, брызгался слюной и вопил, что Клавдий грызун, и он ему пять раз даст… Его заглушили Фавентин с семейством. Фавентин требовал дать в рыло… Тогда к президиуму ринулись с плакатом наперевес следующего содержания: «Просим, чтобы вы сделали эдилом Марка Церриния Ватию. Предлагают все старые кутилы. Написали Флор с Фруктом» два старых алконавта, а за ними все кутилы. «В морду ему, – ревел Амилиат Педания. Вирпула показывала Терцию на патруль, а тот со свиной ножкой в руке визжал: – В гробу я видал этих пустышек!», имея в виду, что те еще ни до чего не дослужились, судя по их знакам различий.
Люди пожилые не вмешивались. Они говорили о загранице. Хлебопек Требий качал головой: «Мой родственник был там. Он говорит, что там жить тяжело. Хлеб дорогой…»
– Конечно, – отвечал ему озлобленный Гольконий Приск, – только он оттуда на целую виллу себе привез, а остальное все плохо. И хлеб дорогой. Совсем его не ел. Одно мясо жрал. И одеться там не во что. Только все пурпурное, льняное. А настоящих шерстяных вещей нет. Ничего хорошего.
В них тоже зачем-то стали бросать тяжелыми вещами…