Чтение онлайн

Сама квартира, с ее новой мебелью и домашними цветами, казалось, была бы рада обрести человеческую душу - единственно для того, чтобы насладиться льющейся из гостиной музыкой...

Так жили Ульяновы.

Казалось бы, жить да поживать! И вдруг человек по собственной воле поступается всем, чего достиг ценой неимоверного труда и что составляет благополучие его семьи, покой, уют, наконец, его же собственный служебный интерес!

А ведь ему уже под сорок. И в такие годы испытывать судьбу, менять Нижний на заурядный губернский город. Не опрометчиво ли?..

– Я позволил себе, - сказал Садоков, все еще надеясь на силу своих доводов, - извлечь из несгораемого шкафа, чтобы освежить в памяти...
– Тут он взял со стола папку: это был прошнурованный, с выпущенной наружу сургучной печатью послужной список Ульянова.
– Позвольте перелистать? Вы, Илья Николаевич, службу начали в Пензе. Читаю: "...тысяча восемьсот пятьдесят восьмой год, Пензенский дворянский институт". За усердие в преподавании "денежная награда в сто пятьдесят рублей..." Следующий, тысяча восемьсот пятьдесят девятый год. Ревизия из Петербурга. В итоге ревизии сенатор Сафонов отметил вас "за отличное ведение своего дела"... В тысяча восемьсот шестьдесят втором году институту не повезло. Нагрянул с ревизией Постельс и, как у него водится, от учебной работы заведения камня на камне не оставил. После него, как после Батыя... Но был там педагог, которого даже Постельс вынужден был похвалить. Не помните такого?
– И Садоков поднял лукавый взгляд на Ульянова.
– "По математике и физике успехи учеников достаточные: преподаватель Ульянов с усердием занимается своим предметом". Осталось перечитать поощрения, которыми вы удостоены у нас в гимназии. Или, быть может, они еще свежи в вашей памяти?
– закончил директор не без яда.

Потом сказал:

– У нас в гимназии, Илья Николаевич, в непродолжительном времени предвидится вакансия на должность инспектора...
– Но посмотрел Ульянову в глаза и безнадежно махнул рукой.

* * *

Еще в Нижнем, принимая должность инспектора народных училищ, Ульянов спрашивал себя: "А подготовлен ли я, человек городской, к работе в деревне?" И это стало предметом его немалой озабоченности.

Гимназические учителя подтрунивали над коллегой: "Полноте, Илья Николаевич, мудрствовать, какие еще там деревенские проблемы! Вы многоопытный педагог, да еще удостоенный ученой степени кандидата. И меняете кафедру гимназии на деревенскую школу грамоты - в чем же тут проблема?"

Илья Николаевич отмалчивался и продолжал собирать сведения о Симбирской губернии. Проведал, что хороши тамошние глины: развито гончарное дело, кирпичное, и записал себе в тетрадку, в каких именно уездах следует приобретать кирпич при постройке школьных зданий.

В южной части губернии строительный лес плохой, это он тоже заметил себе. Напротив, бревно и тес отличного качества на севере и в северо-западном углу губернии. Здесь сосна мелкослойная, сто-двести лет простоит в срубе; встречается даже мачтовый лес, который берут волжские корабельщики. И Ульянову подумалось, что, быть может, на мачтах симбирской заготовки развевался мятежный флаг и Разина, и Пугачева.

Во всяком случае, Емельян Иванович поусердствовал на сибирских землях недаром Пушкин, работая над "Капитанской дочкой", приезжал в Симбирск, где интересовался архивами, да в его пору можно было встретить здесь еще и живых свидетелей пугачевских дел.

Как-то в майском номере "Журнала министерства просвещения" за 1869 год он наткнулся на отчет о состоянии народных школ, в котором была упомянута и Симбирская губерния. Илья Николаевич тотчас погрузился в исследование. "Не плохо, отнюдь не плохо поставлено дело, куда лучше, чем у соседей!" радовался он, сопоставляя данные по губерниям.

Однако первоначальное впечатление благополучия тут же стало и рассеиваться... Оказывается, в этой многонациональной губернии вовсю процветает насильственное обрусение!

"Образование" и "обрусение" в отчете приравнены одно к другому. Так и сказано: "Дело народного образования и обрусения..."

– Боже мой, боже мой, - сокрушался Илья Николаевич, - что сказал бы Пушкин, натолкнувшись на такую мерзость! "Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, и назовет меня всяк сущий в ней язык, и гордый внук славян, и финн, и ныне дикой тунгуз, и друг степей калмык..." "Назовет!" - с гневной иронией воскликнул Илья Николаевич.
– Да эти русификаторы своими насилиями только отвращают людей от гения русской культуры!

А вот и оптимистическое заверение в отчете: "Вообще дело народного образования и обрусения начинает прививаться". Где же это? В какой среде? Что за противоречие?

Оказывается, среди чувашей... Чуваш менее культурен, чем татарин. Он еще в плену наивно-языческих представлений о жизни, о людях, очень доверчив. Вот тут-то деятели обрусения и снимают свою жатву.

Илья Николаевич почувствовал жгучую потребность заступиться за маленький народ, которого хотят лишить своих обычаев, верований, наконец, собственного национального лица!

И стал мысленно прикидывать, что же он, инспектор народных училищ губернии, способен будет сделать, чтобы оградить "всяк сущий язык" от преследования господ русификаторов...

* * *

Так проходили летние каникулы, последние в Нижнем Новгороде. Илья Николаевич проводил время в библиотеках либо за письменным столом дома. Мария Александровна с детьми отправилась к своим родителям в Кокушкино.

С неизъяснимым наслаждением перечитывал Илья Николаевич труды Ушинского, Песталоцци, педагогические сочинения Лобачевского, Пирогова, не говоря уже о Добролюбове, Писареве. Он открывал в них богатства, которых не замечал прежде: в одних случаях из-за вечной - в студенческую пору нехватки времени, да и по молодости лет; в других из-за трудностей нелегального чтения.

Константин Дмитриевич Ушинский. "Отец русской педагогики". Сам учитель, он досконально исследовал школьное дело в России. Затем отправился за границу и там шаг за шагом изучил все талантливое и передовое, чем жили школы Швейцарии, Англии, Франции, Германии, Соединенных Штатов. Благодаря Ушинскому педагогика как наука в России 60-х годов XIX столетия достигла небывалого расцвета.

К. Д. Ушинский составил два учебника для начальной школы - "Родное слово" (первый и второй год обучения) и "Детский мир". Какой это было находкой для Ульянова! Ведь его собственная педагогическая практика до сих пор складывалась только в области физико-математических наук.

Впрочем, по жадности своей он тут же ухватился и за книжку Фарадея "Химическая история свечи".

Обратившись к сочинениям Песталоцци, Ульянов долго вглядывался в портрет "благородного и бескорыстного филантропа-воспитателя", как назвал швейцарца Добролюбов, высоко ценивший педагогическое творчество Песталоцци.

Иоганн Генрих Песталоцци... Портрет 1811 года, следовательно, великому педагогу здесь 64 года. А на вид и вовсе старик. Испещренное морщинами и морщинками добрейшее лицо, которому особенную теплоту придает мечтательность во взгляде.