Игры рядом
Шрифт:
Я его и правда любил. Ненавидел, но и любил. Больше, чем когда бы то ни было любил леса. Мои леса. Мои, мои личные леса. И его город, его страна — город и страна Гийома Пятого.
— Выпороть бы, — сказал я. Получилось очень жестко, жестоко. Очень.
Король рассмеялся. Легко и непринужденно, открыто, искренне.
— Кого, Эван Нортон? — смеясь, спросил он и, оборвав от почти уничтоженного куста жимолости длинную ветку, размашисто хлестнул струю фонтана. Холодные брызги оросили мое лицо. — Кого выпороть? Тебя? Меня?
— Обоих, — сказал я, и смех короля стал громче. Гийом бросил ветку в фонтан, всё еще смеясь, поднял с земли оброненный берет, подошел ко мне, вновь хлопнул по плечу.
— Нравитесь вы мне, виконт. Определенно, — с улыбкой сказал он, — Поэтому дам вам, так и быть, сутки вместо ночи. Оставайтесь пока в замке, веселитесь, залезьте под юбку какой-нибудь смазливой баронессе. А утром, потихоньку, езжайте. Мучеником я вас делать не стану, но на это вполне способен кто-нибудь из моих не в меру ретивых подданных. Езжайте. Я, может быть, даже помолюсь за вас Запредельному. Никогда в него не верил, но религиозность, кажется, входит в моду. Во всяком случае, Сибилла что-то много болтает об этом, даже возвысила какого-то ментора…
Королевой Сибиллой мы начали сию содержательную беседу, ею же и закончили. Король снова сжал мое плечо, а потом, убрав руку, зашагал по мраморной тропинке по направлению к замку. Пройдя шагов десять, вдруг развернулся и, сунув руки в карманы, сказал:
— И еще одно, виконт. Держитесь подальше от леди Йевелин, будьте любезны. Я не люблю делить с кем бы то ни было своих шлюх.
И пошел дальше, насвистывая какой-то народный мотив.
Стрекот сверчков в траве вдруг сделался оглушительным. С минуту я стоял, глядя на изуродованный его величеством куст, потом, не заботясь о том, видит ли меня кто-нибудь, перелез через ограду, встал на колени возле фонтана и, набрав воздуху в грудь, окунул голову в насмешливо журчащую воду.
ГЛАВА 32
Стены затянуты чернилъно-фиолетовым бархатом; черные портьеры, мебель черного дерева, черная резная решетка на фиолетово-голубом витражном стекле. Человек в белом за белым столом на белом-белом пергаменте пишет обычными черными чернилами, подперев голову рукой и запустив пальцы в иссиня-черные волосы.
«Моя дорогая, моя прекрасная леди Аттена! Окажите своему покорному слуге милость и дочитайте это послание, в каждую строку коего мною вложено больше страсти и мольбы, чем во все обряды служения Безымянному Демону, которые были и будут под этой луной. Я пишу вам из доброго города Билберга, в котором, вы знаете, так славно в это время года. Я знаю, дорогая Аттена, всё, что Вы захотите мне сказать, и хотя я по-прежнему полагаю, что Вы лжете более себе, чем Вашему смиренному слуге, смею обратить Ваше внимание на то обстоятельство, что в этом году День Жнеца будет не таким, как обычно. На сей раз власти доброго города Билберга обещают устроить нечто интересное, а именно: надеются на прибытие особого гостя, присутствие которого, вне всяких сомнений, несказанно оживит и украсит наш праздник. Его имя я не хочу называть Вам, моя прекрасная леди Аттена, чтобы не портить сюрприз, но могу намекнуть, что Вы, полагаю, с ним знакомы. И я уверен, я более чем уверен, дорогая, что в глубине души Вы сами жаждете увидеть его в качестве гостя нашего праздника; более того, смею подозревать, что присутствие этой особы в Билберге на День Жнеца — единственное, что еще могло бы вернуть нашему скромному сообществу Ваше очарование. Каким же образом удастся пригласить его, спросите Вы. Отвечу, что это не забота Вашей прелестной головки, дорогая: упомянутая особа будет здесь, и я могу поклясться Вам в этом своей преданностью. Я искренне надеюсь, что Вы пересмотрите свое опрометчивое решение оставить нас. Я отправлю это письмо немедленно, ибо время, увы, не терпит. Смею верить, Вы успеете к нам присоединиться.
Засим остаюсь Вашим покорнейшим обожателем,
Ваш Робер.
P.S. Считаю нужным добавить, что участие упомянутой особы в нынешнем празднике состоится вне зависимости от того, почтите ли Вы нас своим присутствием».
Чернила иссякли, сказав всё, что хотели сказать, — всё и немножко больше.
— Так-то, милая, — сказали белые губы белому пергаменту и улыбнулись. — Так-то.
Потом он встал, подошел к окну и распахнул витражные стекла. В комнату тараном ударил свет.
Стояла глубокая ночь, и город уже давно спал, но в Ладаньерском замке веселье было в самом разгаре. Официальные торжества остались позади, гулянка шла полным ходом, намечался еще фейерверк, но его ждали ближе к рассвету. Королева удалилась, и ее гости, уже порядком надравшиеся, развлекались самостоятельно. Нет, они не разваливались на столах и не лапали своих дам прямо в бальной зале, как дворяне Далланта, но точно так же орали, похабничали и оскорбляли челядь. Добрая треть музыкантов разбежалась, остальные перешли с помпезных придворных менуэтов на народные мотивы. Половина свеч догорела, и их уже никто не подменял, поэтому замок погрузился в подрагивающий полумрак, только усиливающий веселье тех, чьим лучшим другом была бутылка. Как доходит до выпивки, плясок да женских юбок, мы становимся умилительно одинаковыми — что чернь, что высокородные господа, что их ублюдки.
Но одному ублюдку в радостном Ладаньерском замке этой ночью было не до веселья, и я его более чем хорошо понимал.
Расставшись с королем и охладив немного свою дурную голову, я решил воспользоваться любезно предоставленной его величеством форой и пошляться по замку до рассвета. Не знаю, надеялся ли я встретить Йевелин — это было маловероятно и, наверное, неправильно. Паулину я тоже не видел, как и ее мужа, — я бы не удивился, если бы они уехали в Мелодию без меня. В конце концов, я уже большой мальчик, могу позаботиться о себе сам. Вот только правда ли могу?
Буйное веселье вокруг меня — угнетало, а парочка, увлеченно совокуплявшаяся прямо на полу посреди одного из коридоров, в который я имел неосторожность сунуться, добила окончательно. На долю мгновения мне показалось, что женщина, обвившая ногами торс сопящего над ней рыцаря — Арианна Сейт-Аннен, но я тут же понял, что ошибся, и поспешно убрался оттуда. Они меня не заметили, а если и заметили, не сочли нужным отвлекаться.
Не знаю как, но в итоге я забрел на внутреннюю террасу одного из малых залов, находящуюся под самым потолком и выходящую окнами на город. В зале допировывали пятеро или шестеро лордов. Их пьяный ор перекрывал заливистый, совершенно безумный женский смех и пронзительный визг флейты одинокого музыканта, который надеялся выдоить из хмельных господ как можно больше. Я бы там не остался, но как раз в этот момент настырность флейтиста господам вконец опротивела, и один из них съездил ему плашмя мечом пониже спины. Певец сбежал с жалобными воплями, а господа, от души похохотав, стали вести себя потише. Терраса была в двадцати футах над их головами и освещалась двумя факелами у сквозных выходов, но один из них погас, а другой успели стащить, и здесь было совсем темно. Когда я подошел к окну и стал смотреть на город, крики внизу отдалились настолько, что я почувствовал себя почти в уединении. И только тогда задумался о том, хочу ли этого уединения. Впрочем, как ни крути, лучше быть одному, чем…
«В таком случае почему ты не убрался отсюда сразу же?» — резонно вопросил я сам себя и затруднился с ответом. Что-то еще оставалось. Чего-то я еще ждал от этой ночи, хотя, кажется, и так получил уже достаточно. Но всё ли?
Нет, только не это, подумал я мгновение спустя. Ведь не это же… правда?
Интересно, я когда-нибудь отучусь врать? Хотя бы самому себе?
— Милорд, вот вы где. А мы с дочерью, вообразите, повсюду вас разыскиваем. Она полагала, вы уже уехали, но я будто чувствовала… Какая приятная неожиданность.
Вы поистине самая приятная из всех неожиданностей в моей жизни, миледи, хотел ответить я, ответить и посмотреть, как изогнутся ее нарисованные брови: медленно, очень выразительно, каждым своим движением выдавая недюжинное умственное напряжение. Эх, сударыня, если бы вам мозги в свое время нарисовали так же искусно, насколько проще было бы и мне, и вам… Но вы никогда не умели использовать искусство окружавших вас художников по прямому назначению. И макияж ваш отвратителен.
Я взял ее сухонькую ручку, протянутую мне для поцелуя, поднес к губам, уже не машинально, нарочито медленно, стараясь запомнить этот момент, эту ночь именно такой. Темнота многое скрадывала, и я видел, что леди Лагивика Сейт-Аннен всё еще по-своему красива, а когда-то, наверное, была красива невероятно — может быть, грубой, но смелой и запоминающейся красотой. Я держал ее руку в своей и старался думать не о том, чем пахнет эта рука и сколько стоят драгоценности, которыми унизаны эти тощие костлявые пальцы, а о том, что я никогда мечтать не мог о том, чтобы прикоснуться к ней, и теперь, когда я прикасаюсь, когда держу ее в своей, не имеет никакого значения — какая она, главное, что это ваша рука, миледи… Я любил бы ее всегда, и раньше и теперь, какой бы она ни была, если бы вы только мне позволили. Но вы ведь не захотели. Бьюсь об заклад, вы и сейчас не хотите.
Я вдруг понял, что уже с полминуты держу руку леди Лагивики в своей и, вздрогнув, отстранился. Ее пальцы соскользнули с моей ладони почти неохотно, и она улыбнулась — масляно и многозначительно, будто у нас была маленькая грязная тайна, о которой мы молча договорились никому не рассказывать. Так и есть, миледи… только вы, кажется, не помните этой тайны.
— Пожалуй, надо бы пойти поискать Арианну, — проговорила она и слабо качнула юбками, будто собираясь уйти, но всё же не уходя. Проклятье, она что, ждет, чтобы я ее остановил? Во что она со мной играет?