Чтение онлайн

И зря.

— Ты собралась податься в стриптизерши?

— В танцовщицы.

— Которая пляшет голой.

— Танцует. На столах, на коленях, у шеста — какая разница. Главное, бабок срубить.

— Стриптизерша в эпоху постфеминизма! Ты не врубаешься в современный контекст.

София напряглась, ожидая, что сейчас этот подкованный парень обрушится на нее феминистской проповедью. Не тут-то было. Ее угостили порцией буржуазного марксизма, адаптированного для среднего класса.

— Владелец клуба мужчина, а работают там одни женщины.

— Не одни. Уборщики только мужчины. Я их сегодня видела.

Джеймс проигнорировал это уточнение, уборщики определенно не вписывались в его теорию. Он продолжил, для убедительности размахивая бутылкой пива:

— Рабочие механизмы — женские тела. Поэтому стриптизерши…

— Танцовщицы.

— Практически голые танцовщицы подвергаются эксплуатации со стороны владельца. Выполняя свою работу, они приносят ему прибыль — это проблема не современного феминизма, она носит отчетливо классовый характер.

Недаром отец Джеймса читал на полставки лекции по истории социалистического движения. София возразила: танцовщицы владеют средствами производства — своими телами. Они лишь сдают их в аренду предпринимателю.

Но Джеймс был тверд:

— Утрачивая контроль над своими телами, даже на столь короткий срок, как трехминутное выступление, они тем самым отказываются от завоеваний, достигнутых женским пролетариатом за последние сто лет. А хозяин наверняка жирный, белый, пожилой урод, да?

— Нет. Хозяину слегка за тридцать, и он — поджарый сикх из Северного Лондона.

Открыв вторую бутылку, Джеймс передал ее Софии, продолжая упорно, не переводя дыхания гнуть свое:

— Неважно. Потребители — мужчины, у которых водятся лишние деньги на роскошные привычки. У женщин такого рода лишней наличности не водится, это во-первых, а пока у работниц не появится такое же количество денег, чтобы тратить их на потребительские излишества…

— Значит, мое тело — потребительское излишество?

— В данном случае — да. Словом, до тех пор ситуация будет являть собой классический вариант эксплуатации трудящихся.

Аргумент не произвел впечатления. София три года выслушивала лекции Джеймса в частном порядке. И в целом соглашалась с ним, хотя и сомневалась, что зажигательные полупьяные речи Джеймса способны послужить толчком социальной революции. Но ей нужны были деньги, им обоим нужны были деньги. Джеймс уже истратил почти все, что ему выдали в кооперативном банке, а новая работа как раз по ней. То, что надо. Ведь именно этому ее учили — танцевать. Правда, обычно в костюмах, а не без оных. Она столько лет ходила в студию. Она до сих пор считает себя танцовщицей. Хочет верить, что она танцовщица.

Они пили всю ночь. Джеймс еще долго возмущался предательством Софии, предательством политических идеалов. Но не примешивалось ли к возмущению Джеймса, размышляла София, медленно поднимаясь к себе, скрытое стремление удержать ее при себе? Рыцарю в сверкающих доспехах, с высоко поднятым знаменем крестоносцев, дева, заточенная в башню, на самом деле ни к чему, но ему не нравилась идея делить ее с упившимися медовухой мужланами из придорожной корчмы. Кое-что проскальзывало в поведении опьяневшего Джеймса, выдавая его истинные мотивы. Например, то, как он облапил Софию, чтобы поцеловать перед сном, оглаживая языком ее гланды.

И его заплетающаяся речь:

— Да-а, ладно, давай, в-вперед, ты ведь сама с-себе хозяйка, так?

— Спасибо, Джеймс.

— С-слушай, Соф, а может, трахнемся, а?

София стала танцовщицей в ночном клубе, плясуньей на столах, гимнасткой у серебристого шеста. Свободная плоть в свободном доступе, но руками не трогать, бессонные ночи в обмен на профессионально подсвеченную святость. София поработала над своим очарованием, но особых усилий не потребовалось. К двадцати годам, когда она наконец с неохотой позволила своему «я» сбросить тесную маску балетного андрогина и вытянуться во весь женский рост, София сообразила, что природа была к ней необычайно щедра. Многие годы, глядясь в подростковое зеркало, она не умела разглядеть свои истинные достоинства. Но не теперь. Она была великолепна — манящая картинка-обманка, совсем как настоящая, живая и недоступная. Заметность Софии усиливалась благосклонностью клиентов; осененная их покровительством в виде двадцатифунтовой бумажки, она, быстро чмокнув свежую купюру, убегала, возвращаясь к началу — искушать следующего простака. В ночном танце София ловила мгновения личной истины, и порою ей казалось, что она хотя бы наполовину понимает жизнь, а когда по ее телу глянцевыми каплями катился пот, на Софию нисходило нечто сродни просветлению. Начав опять танцевать, она обзавелась новой жизнью, в которой с радостью барахталась. Почти на рассвете София возвращалась домой и погружалась в мертвый сон до позднего утра. Джеймсу происходящее не очень нравилось, Софии — очень, и все шло прекрасно. До того утра, когда ее внезапно разбудил парень, чьи ноги практически не касались пола.

Было далеко за полдень, когда София вынырнула из глубокого и потного сна. Ее разбудили одновременно телефонный звонок — до затуманенного сознания наконец дошло, что телефон звонит уже четверть часа, — и тяжелые удары в дверь. Схватив трубку, она поплелась на нетерпеливый стук.

— Да? Что? Кто?

Это был Джеймс. Он кричал на нее в трубку, и его же София обнаружила за дверью после того, как уговорила затекшие пальцы повернуть ключ.

— С тобой все нормально?

— Что?

— Ты в порядке? Я звонил тебе три раза, ты не отвечала, и ключ был в двери. Ты никогда не оставляешь ключ в двери. Я не смог войти. Я беспокоился.

Он смотрел на нее и говорил в трубку. Сообразив наконец, что делает, отключил мобильник.

— Господи, детка, ты выглядишь жутко. Заболела?

— Нет, я не больна. Измотана. Входи. — София распахнула дверь. — Мне надо в туалет, свари кофе.

К тому времени, когда София натянула старую футболку и почистила зубы, Джеймс разгреб узкое пространство среди посуды, сваленной на кухонном столе, достал старенькую кофеварку с ситечком и принялся молоть темно-коричневые кофейные зерна.

— Неудивительно, что у нас с тобой ничего не получилось. Посмотри, какую грязь ты развела.

— Джеймс, не всем же быть чистюлями в фартучках с сердечками.

— Фартучек? Я не педик.

— Для этого не обязательно быть педиком, можно быть просто занудой.

Джеймс метнул в нее грязным кухонным полотенцем:

— И почему ты не пользуешься нормальным кофейником, как все?

— Я не как все, за что ты меня и любишь.

— Любил. В прошедшем времени. И ты заблуждаешься, я любил тебя за потрясающее тело, твои кофейные изыски даже отдаленно не вызывают у меня нежности. Кстати, ты до сих пор не объяснила, почему заперла дверь.