Хорошо забытое, Чечик Феликс

Хорошо забытое

на обложку

Чечик Феликс

Шрифт:

«Поставят на уши весь двор…»

Поставят на уши весь двордва рислинга и три кагора.Кто Кьеркегор? Я – Кьеркегор?За Кьеркегора!Не на чужие – на свои,не вымокли, но отсырели.За метафизику любвии физику в кустах сирени!Потом на танцы. А потомлежать в траве девятым валом,и звездный лицезреть понтон,и муравьям светить фингалом.А утром снова на завод,и, этим фактом опечален,в автобусе сблюет вот-вотметафизический датчанин.

«столкнулся с бабочкой лоб в лоб…»

столкнулся с бабочкой лоб в лоби как ни странно выжил выжиллежу в сугробе и сугробот крови стал багрово-рыжимлежу в сугробе как во снепрактически уже без телаа дело близилось к веснеи в небе бабочка летела

«Что угодно? Дыни, сливы?…»

На рынке:

– Что хотите, мужчина?

Ст. Ливинский

– Что угодно? Дыни, сливы?Шум, волненья благодать! —Чтобы мама с папой живыбыли снова и опять.Мне угодно, если можно,мелким оптом и вразвес,чтобы облако творожноплыло в синеве небес.Не жалей, родная, с верхомнасыпай и наливай,чтобы ехал – век за веком —краснопресненский трамвай.Чтобы он застрял в метели,не гремя и не звеня,чтобы ангелы глядели,улыбаясь, на меня.

«как медленно медленно время течет…»

как медленно медленно время течети как вытекает мгновеннорискнешь перекрыть этот краник чем чертне шутит и лопнула венаи хлещет и хлещет и нету концакак нету предела у детствапокуда смертельная бледность лицане выдаст тебя наконец-то

«Не орел – я поставил на решку…»

Не орел – я поставил на решку, —и живу с той поры кочево.Монпансье с табаком вперемешку —я вкуснее не ел ничего.– Ешь, сынок, – говорит дядя Хона,на ладони конфеты держа…И, рыдая, леса похоронносердце резали без ножа.Косогоры, овраги, пригорки,зеленеет речная вода.Горечь сахара, сладость махорки —не забуду уже никогда.– Угощайся. – Спасибо, – еще бы!Угощаюсь, слезами давясь.А под Старою Руссой сугробы,согревая, укутали вас.Небо – спереди. Прошлое – сзади.Посредине – любовь и страдав сорок третьем погибшего дяди,не курившего никогда.

«летним утром на море…»

летним утром на морегрею старые костизабывая о горео разлуке и злостине нарадуюсь геюи еврею и гоюгде хочу там и веюгде хочу там и вою

«Друг, на время февральской стужи…»

Друг, на время февральской стужии отсутствующей землизатяни ремешок потуже,дырку гвоздиком проколи.Затяни, не вернись из рейса,навсегда оставаясь «там»,заодно у плиты согрейся,повторяя «пропан-бутан».Плоскогубцами – ну же! ну же! —над конфоркою гвоздь зажав.Затяни ремешок потужена развалинах трех держав.Не унять предотлетной дрожии невыделанной души…Жженным запахом млечной кожи,затянув ремешок, дыши.

«В прекрасном прошлом было всяко…»

В прекрасном прошлом было всяко:и обожаемая мной,убитая ментом, собака,что стала «болью головной».И первая, в двенадцать с чем-то,неразделенная любовь,что рвется, будто кинолента,надеждой склеенная вновь.И утренний туман над Пиной,и в небе аистов следы,и тихий свет радиоактивной,зашкаливающей руды.Прекрасны тающие стаии перистые облака,где, слава Богу, мы не сталипрекрасным будущим пока.

Элегия

Селедками в бочке трамваямы ехали – шепот и крик!А время, снежинками тая,нам капало за воротник.Дыша табаком, перегаром,в замерзшее глядя окно,мы знали, что это недаром,с неведением заодно.Мы ехали на 23-м;а, может быть, едем ещевсю ночь и никак не приедем —нам холодно и горячо.Я мертвый, и ты не живая,и звездный пожар над Москвой.И только водитель трамваявсе время вертел головой.

«Страшнее подвала я в жизни не знал ничего…»

Страшнее подвала я в жизни не знал ничего:«Сходи за картошкой, сынок». Не признаешься ведь.Убожество личное и темноты божество,где бомбоубежища дверь зарычит, как медведь.Разбитой – вовек не забудется! – лампочки хруст,и холод подвальный лица моего супротив,и, чтоб не лишиться остатка отсутствия чувств,насвистывал из «Мушкетеров» игривый мотив.Дорога туда и обратно – каких-нибудь пятьминут, даже меньше, а страха – на целую жизнь.«Сходи за картошкой, сынок…» Я в подвале опять.Не дрейфь, поседевший старик! Из последних держись!

«На поминках пьется, как нигде…»

На поминках пьется, как нигде,как ни с кем уже и никогда.Борода склонилась к бороде:жатва скорби, памяти страда.Ну, давай, не чокаясь. Давай.Царствие Небесное. Ага.За окном прогромыхал трамвай,и запела за окном пурга.Запоем и мы про ямщика,с болью не своей накоротке,и прижмется мокрая щекак мокрой нафталиновой щеке.А потом – прогулки по воде,а потом – над головой вода.На поминках пьется, как нигде,как ни с кем уже и никогда.давай по новойтире по прежнейза гроб вишневыйи саван снежный

«На балконе, куря после третьей…»

На балконе, куря после третьей,мы сидели и слушали ветер,и закладывали виражито ли ангелы, то ли стрижи.Говорить ни о чем не хотелось:логос умер, безумствовал мелос,и уже никуда не спеша,говорила с душою душа…Лист кленовый, еще не помятый,ветром сорванный, падает в грязь.По четвертой и сразу по пятойнакатили, за стол возвратясь.И уже о любви, не о боли,черно-белое смотрим кино.То ли дождик за окнами, то лимокрый ангел стучится в окно.

1 2 3