Шрифт:
В некотором царстве жила-была старуха бедная, бесприютная. Был у неё сын, и захотелось ей отдать сына в такую науку, чтобы можно было не работать, а сладко есть и пить, да в обновках ходить. Только кого не спросит — все её на смех подымают.
— Ишь, чего захотела! Губа-то у тебя не дура. Хоть весь свет исходи, а такой науки не найдёшь.
А старухе все неймется, продала свою избушку и говорит сыну:
— Собирайся-ка в путь, пойдем искать легкого хлеба!
Вот и собрались они, пошли. Ходят из города в город, где ни спросят — никто даром учить не берется, а про хитрую-то науку, что надо старухе, никто и слыхом не слыхал. Исходили все царство, повернули назад. Идет старуха с сыном, пригорюнилась.
Попался им навстречу человек и спрашивает старуху:
— Чего, бабушка, пригорюнилась?
— Как мне, батюшка, не пригорюниться! — отвечает старуха. Вот водила-водила сына, никто не берет без денег в науку, как легкий хлеб добывать, как без работы сладко есть и пить, и в обновках ходить.
— Отдай мне, я выучу, — сказал встречный. — Ровно через три года, в этот самый день, в этот самый час приходи сюда за сыном. Да смотри: коли не просрочишь, придешь вовремя, да узнаешь своего сына — бери его назад, и за учение не возьму с тебя ни копейки; а коли до трех раз не узнаешь — оставаться ему у меня навсегда.
— Как, — говорит потихоньку старуха, — не узнать своего родного дитя?
Так обрадовалась, старая, что и не спросила: кто такой встречной, где живёт? Отдала сына и распрощалась с ним на целые три года: «Живи, не тужи!»
А встречный был — последний колдун. Другие все уже померли, а он один со своей дочкой остался.
Вот прошли три года, не просрочила старуха условного дня, с утра забралась на то самое место, присела на камешек и ждет. Подошел тот самый час, идет по дороге колдун, увидал ее:
— Что, спрашивает, — за сыном пришла?
— За сыном, батюшка.
Засвистал колдун молодецким посвистом; откуда ни возьмись вдруг двенадцать пчел, жужжат вокруг старухи; с испугу она только руками отмахивается. Усмехнулся колдун:
— Не бойся, старая. Тут и сын твой. Выучил я его всем хитростям. Коли найдешь его — бери себе.
— Что ты меня дурачишь, добрый человек? — сказала старуха; — где тут быть моему сыну? Я дала тебе молодца, а это пчелы.
— Не пчелы, — отвечает колдун, — а двенадцать молодцев. Все также искали легкого хлеба, попали ко мне в науку, да одиннадцать-то из них навсегда так при мне и остались — оттого, что родители не смогли их признать. Двенадцатый — твой сын, не признаешь — и ему при мне остаться на веки вечные.
Побледнела старуха, так и затряслась:
— Батюшки, да как же мне признать-то? Все пчелы — одна в одну…
Тут одна пчелка как подлетит к старухе, да хлопнет ее в щеку — старуха взвизгнула, в сторону шарахнулась: «Ах ты, проклятая!»
— Ну, так что же, не признаешь? — спросил еще раз колдун.
— Не признаю.
Так тогда приходи же теперь за сыном через другие три года. Пчела-то, что хлопнула тебя по щеке — и был твой сын. Заплакала старуха и воротилась назад одна-одинешенька. Выждала три года и опять идет за сыном. Пришел колдун, свистнул своим молодецким посвистом, и прилетело двенадцать белых голубей.
— Узнавай сына! — говорит старухе.
Вот она смотрела-смотрела: все двенадцать перо в перо, хвост в хвост, голова в голову равны: как тут узнать? Все сидят смирно, а один голубь нет-нет да носиком перышки и давай обчищать. Видит старуха, да невдомек ей. «Нет, не признаю», — говорит она.
— А этот-то, что перышки обчищал, и есть твой сын, — сказал колдун. — Приходи же опять через три года; то будет последний раз. Коли и тогда не угадаешь — простись с сыном навеки.
Прошли еще три года, идет старуха за сыном в последний раз. Свистнул колдун своим молодецким посвистом, и прибежало двенадцать жеребцов — все в одну стать, одной масти, вороные, и гривы на одну сторону.
— Ну, который же твой сын?
Раз прошла старуха мимо жеребцов — ничего не заметила, в другой раз прошла — тоже ничего. А как проходила в третий раз — один жеребец и топни о землю копытом. Догадалась тут старуха, указала: «Вот мой сын!»
— Узнала, матушка, узнала! — сказал колдун. — Не ты мудра-хитра, мудр-хитер твой сын! Да делать нечего, бери его домой.
А конь уже оборотился молодцем, и пошли мать с сыном домой.
— Ну, матушка, — говорит сын, — каково тебе жилось без меня?
— Ох, холодно, голодно! — сказала старуха. — И крышу-то у избенки нечем починить, и перекусить нечего.
— Ста рублей тебе на первый раз хватит?
— Ста рублей? — вскричала старуха. — Да я в жизни ста рублей за раз не видела. Где они у тебя?
— Погоди. Слушайся только меня. Видишь, охотники скачут?
Смотрит старуха: и впрямь, навстречу охотники скачут, зверя красного промышляют: впереди лиса бежит, от них уйти норовит.
— Я обернусь гончей, — говорит сын, — схвачу лисицу. Как станут охотники отбивать зверя, скажи им: «Господа охотники, это мой пес, я тем голову свою кормлю!». Станут они меня торговать у тебя; а ты требуй сто рублей. Да только, чур, смотри: ошейника не продавай.
Сказал так-то, да в ту же минуту ударился о землю и оборотился гончей, нагнал лисицу и схватил её. Наехали охотники, напустились на старуху: «Ах ты, старая! Что нашу охоту перебиваешь?»
— Господа охотники, — сказала старуха, — это мой пес, я тем голову свою кормлю.
— Продай нам пса, — говорят охотники.
— Сто рублей.
Отсчитали ей сполна сто рублей. Только начала старуха ошейник снимать, куда там, охотники и слышать не хотят, упираются. «Я ошейника не продавала, — говорит старуха, — я продала одну собаку».