Гваделорка
Шрифт:
Здесь, в районе исторического центра, в который аккуратно вросли новые университетские кварталы, было совсем по — другому. Тоже порой шумели машины, однако слышался и стрекот кузнечиков. И густо летали над подорожниками и клевером коричневые бабочки…
Жаль только, что и в этих местах у Вани появились теперь недруги…
Ваня украдкой оглянулся: не движутся ли недруги следом? Те двигались, но в отдалении. Делали вид, что едут по своим делам. «Ага, по своим… Знаем мы эти дела…»
Идти молча было неловко. Ваня совсем уже решился поинтересоваться: не знает ли его спутница, как называются «марсианские» цветы у заборов? Но вместо этого вдруг спросил:
— Скажите, пожалуйста, вы правда занимались фехтованием?
Спутница откликнулась охотно:
— Что ты! Нет, конечно! Это я сказала так, для храбрости. Но я в школьные годы очень любила смотреть фильмы про рыцарей и мушкетеров. Эти кинокартины были тогда черно — белые, иностранные и назывались «трофейные». Попали к нам во время войны с Германией… Ужас, какие давние времена, да?.. А еще я не хуже мальчишек сражалась на палках, когда играли в пиратов и Робин Гуда… А как тебя зовут, юный рыцарь?
«Рыцарь…» Это она из — за вышивки на футболке или из — за того, что отомстил обидчику? (Ох, лучше бы этого не было!)
— Меня зовут Ваня, — сообщил он со вздохом.
— Замечательное имя! А меня Любовь Петровна… А во времена сражений на палках звали меня Люба или даже Любка. Или, бывало, Любка — Синяпка…
— Как? Простите, я не расслышал.
— Си — няп — ка… Потому что девичья фамилия была Грибова. А в ту пору все знали дразнилку — считалку: «Грибки — обабки, рыжики, синяпки…»
— Если правильно, то, наверно, синявки, — деликатно уточнил Ваня.
— Если правильно — да. Но кто из нас в те времена обращал внимание на грамматику! — Любовь Петровна шагала широко, постукивала палкой о дорогу и смотрела прямо перед собой. Похоже, что стремительно укатилась памятью в прошлое. Но через несколько шагов встряхнулась, — А ты, Ваня, откуда появился в этих местах? Раньше я тебя не встречала…
— Я из Москвы. На каникулах у бабушки… которую, кстати, раньше никогда не видел. Так получилось…
— Вот как! — почему — то обрадовалась Любовь Петровна. — Это, наверно, замечательно — жить в столице! А?
— М — м… не знаю. По — моему, обыкновенно. Да я подолгу нигде больше и не жил, сравнивать не с чем…
— Я в прежние годы нередко ездила в Москву, гостила там у друзей. Это было прекрасно… Впрочем, по — всякому… Ну вот, мы и пришли.
Ваня завертел головой (и при этом зацепил глазом притормозивших в отдалении недругов). Куда пришли — то? Рядом — бревенчатая стенка выходящего на улицу сарая, а дальше — очередной забор с торчащими над ним верхушками кленов… Ой, нет! В заборе была дощатая калитка с тяжелым железным кольцом. Любовь Петровна с натугой повернула кольцо, калитка отъехала внутрь.
— Входи, Ванечка. Здесь наша «тихая обитель»…
Двор был просторный, заросший, как и улица. По краям — какие — то будки и хибарки, а посреди двора — длинный кирпичный дом. Трехэтажный, но не высокий. С обвалившейся здесь и там штукатуркой. С крутой железной крышей, где торчала треугольная чердачная будка. К будке вела из лопухов приставная лестница. На ее ступеньках сохли плетеные половики. На самой нижней сидел пестрый петух гордо — обиженного вида.
— Строение столетней давности, — сообщила Любовь Петровна. — Бывший доходный дом купчихи Мелентьевой. Представь себе, памятник старины, хотя ничего знаменательного, кроме возраста, в нем нет. Городские власти там и тут сносят деревянные дома с уникальной резьбой и кружевной жестью, а этого монстра трогать запрещено. А поскольку запрещено, то и жильцов не расселяют. И обитают здесь люди в квартирах с ржавыми трубами и печками начала прошлого века…
— А зачем сносят — то? Деревянные… — осторожно спросил Ваня.
— Чтобы строить офисы и рестораны, разумеется. Во имя ее величества прибыли…
— В общем, как в Москве, — понимающе отозвался Ваня.
Впрочем, дом не произвел на него отталкивающего впечатления. Было в нем даже что — то… почти что приключенческое. Будто он из книжки «Кортик» про мальчишек — пионеров давнего времени. И печки там… Ване всегда мечталось о квартире с печью, в которой можно разводить живой огонь…
— Цыпа — цыпа… — тихонько сказал Ваня петуху. Тот глянул с ожиданием: что дальше? Но Ваня не знал, что дальше, и петух обиделся на жизнь еще сильнее.
Давние времена
Вошли в дощатые сени. Здесь пахло каким — то старьем: похоже, что заплесневелой мешковиной и гнилыми досками. Вверх вели широкие ступени, обрамленные перилами с кривыми точеными столбиками.
— Нам на третий этаж, — сообщила Любовь Петровна. — Как ты понимаешь, лифта нет и никогда не было. Для меня это не большая беда, ноги до сих пор крепкие, я тридцать лет работала в библиотеках, а библиотекари всю жизнь на ногах, закалка. А вот мой сосед Борис Антонович со своим остеохондрозом и артритом страдает здесь постоянно. Кстати, помидоры я несу ему: его любимое блюдо — яичница с томатами по — испански…
«Словоохотливая бабушка, — отметил по себя Ваня. — Почти как Лариса Олеговна…»
Поднялись. Оказались перед обитой обшарпанным дерматином дверью. Любовь Петровна зашарила в складках кофты.
— Где же он, ключ — то? А, вот он… Дома, конечно, никого, Борис в поликлинике, внучка с утра у родителей… Заходи…
Ваня оказался в темном коридоре (тут же зажглась лампочка). Впереди была еще одна дверь — белая и незапертая, из — за нее ударило солнце и запахло полевой травой.
— Ну вот, это мои апартаменты. Прописана я здесь одна, но чаще живу с внучкой, она то и дело сбегает ко мне из родительского дома…
«Апартаменты» состояли из двух комнаток с цветастыми обоями и тюлем на квадратных окнах. На круглом столе с кружевной скатертью стояли два большущих букета ромашек.
Ваня опустил у порога сетку с помидорами.
— Вот… Любовь Петровна, я пойду…
— Ну что ты, что ты так сразу! Передохни…
— Я не устал…
Он и правда не устал, но… где гарантия, что «ковбои» не крутятся поблизости и не ждут свою жертву?