Грустный танец Фрейлакс
Шрифт:
– Не трожь!
– Рива, где ты?
– Сережа!
– Мамочка, мамочка!
– Руки убери!
– Молчать, тварь!
Стоявшие в стороне румыны тоже метнулись в людское шевеление, раздавая удары прикладами и стволами коротких карабинов направо и налево.
Полицаи и румыны чувствовали себя вполне безопасно, хотя их едва ли набралось бы два десятка против трех с лишним сотен испуганных людей. Но те, кого как овец сгоняли в отары по тридцать голов, не помышляли о сопротивлении. Женщины, старики и дети: младшему едва исполнилось два дня, а старший разменял восьмой десяток.
Солдаты-немцы, под командованием возрастного унтера оцепившие площадь, смотрели на творящееся с брезгливыми улыбками.
От криков и шума залаяли собаки в ближайших к площади дворах, их беспокойный брёх встревожил собак на Шанхае, и многоголосый лай покатился вверх, по склонам.
– Ой, что ж это делается!
– Да, успокойся ты, жидов вывозят! Че ревешь, корова?! Че тебе те жиды – родственники, блядь!
– Как тебе не стыдно, Захар! Люди ведь!
– Это жиды-то люди?! Тьфу!
– Креста на тебе нет!
– На мне – есть! А вот на них – нету!
– Ой, это ж соседка моя, Софья Аркадьевна! Она же еще в школе меня математике учила!
– Что, ромале? Допрыгались? Ничего, ничего, теперь пахать на вас и сеять будем! Вместо коней, что вы у нас пиздили!
– Становись!
– … три, четыре, пять… так … становись!
– Мы не с-с-с-скот! – сказал Янкель Кац громко.
Толпа бурлила вокруг них, но пока никто не прикоснулся ни к Михаилу, ни к Давиду, ни к Янкелю.
– Мы не с-с-с-скот! – повторил Кац. И крикнул: – Люди, мы не с-с-с-скот!
Раньше, чем Мейерсон успел что-то предпринять, Янкель, этот рыжий дылда с походкой цапли, рванулся к ступеням комендатуры, где стоял заложив руки за спину Титаренко, и в руке у танцора был мясницкий нож с широким, с ладонь, лезвием.
Кац рассекал толпу, как ледокол «Челюскин» – льды. Он шел напролом, никого и ничего не видя, кроме Титаренко, в котором на этот момент для него воплотилось все, что он ненавидел, все, что он хотел бы уничтожить.
– Янкель! – пронзительно крикнул рэб Давид, и голос его сорвался на дребезжание. – Янкель!
Но было поздно. Кац уже вырвался из-за людских спин с ножом наперевес – этакая пародия на идущего в пешую атаку гусара. Один из немцев, стоящих в оцеплении вскинул винтовку, но выстрелить не успел. Что-то крикнул, как каркнул, унтер, а набежавший сбоку правильный мужик Гриша Колесников, ударил Янкеля прикладом, сворачивая ему набок полщеки вместе с носом.
Нож взлетел вверх, сверкая лезвием и со звоном упал на каменные ступени. Кац же, опустился на землю беззвучно, закрутившись вокруг собственной оси, закрывая лицо руками. Сквозь пальцы, прижатые к лицу, обильно, ручьями бежала кровь. Стоящий перед ним неподвижно Титаренко, не меняя спокойного выражения лица, страшно и сильно ударил его в грудь каблуком, отбросив костлявое тело на несколько метров. Голова Янкеля с глухим стуком ударилась о брусчатку.
– Господи, убили! – закричал женский голос.
Разбитая было на части толпа опять забурлила, с плачем, детскими и женскими криками. Голоса мужчин тонули в гвалте. Полицейских и оказавшихся в самом центре событий румын начало закручивать в водовороте из тел. Чьи-то руки хватали их за одежду и оружие, тянули вниз…
Хлестко ударили выстрелы. Стреляли в воздух – над толпой, но винтовочный грохот ударил по людской каше, как бич укротителя по спине огрызнувшегося зверя.
Янкель перевернулся на живот и попытался встать, ворочаясь на булыжнике, как раздавленный жук.
Сжимая кулаки Мейерсон шагнул вперед. Глаза его, как в буйной молодости, начал застилать розовый туман бешенства, кулаки сжались. Ром Михаил ухватил его сзади за талию, словно танцевать собрался, и эта хватка была мертвой. Рэб Давид ощутил, что еще чуть-чуть и у него станет дыхание.
– В строй! – скомандовал лежащему у его ног Кацу Титаренко и пнул Янкеля ногой в зад, пренебрежительно, но сильно. – В стойло пошел, жидовская морда!
И отвернулся, закуривая.
Хватка Михаила ослабла и воздух опять попал в легкие Давида.
Они помогли Янкелю встать, но, едва приподнявшись, он отбросил прочь их руки. В свернутом набок носу хлюпала и пузырилась кровь, в груди при вдохе раздавался странный посвист.
Но Кац стоял.
Стоял, когда их строили в колонну, еще раз пересчитав.
Стоял, пока колонну брали в кольцо.
Стоял, когда в хвост колонне пристроился грузовик с закрытым тентом, скрывающий людей в черной форме, с молниями в петлицах и эмблемами в виде серебряного черепа.
А потом пошел вместе со всеми, роняя в пыль все еще срывающиеся с лица красные капли.
Неподалеку от него, вцепившись взглядом в перекошенную болью фигуру, соскочив с телеги шагал на своих ногах-окороках Титаренко. И в его поросячьих глазках светилось нескрываемое удовольствие.
Пять километров, отделяющих их от сельхозбазы они шли более трех с половиной часов. Колонна змеилась среди небрежно убранных полей, перемежавшихся с кусками степи, густо заросшей высокой, по грудь рослому человеку, ковылью.
Возле рва их ждали.
Стояли чуть в стороне несколько пустых телег с сонными лошаденками в оглоблях, безучастные ко всему возницы и пятеро полицаев играли в карты прямо на земле.
– С прибытием, – сказал один из них. – Что-то вы долгонько, Андрей Трохимович!
Титаренко, несмотря на крупное сложение, легко соскочил с телеги.
– Здорово, мужики!
– Заждались уже, – протянул один из играющих, с длинным, как морда у лошади, лицом.
– Ну, что, жиды? – крикнул Титаренко, скидывая с плеча карабин. – Приехали? Распоряжайся, Колесников!
В этой людской массе, пригнанной на убой к раскопанным силосным ямам, русская жена по имени Варвара стояла рядом с мужем евреем Абрамом Шапиро, и украинец с фамилией Шевченко обнимал за плечи свою жену Риву. И прожили они вместе почти по пятьдесят лет.