Чтение онлайн

– Боженка, - прошептал отец, после того как ксендз причастил его, дочурочка моя, прости меня, ради господа нашего Христа всемогущего...

– Папынька, - ответила Боженка тонким, готовым сорваться на крик голоском, - папынька, не умирайте...

– Боженка, - повторил Вацлав, плохо уже понимая, что говорит, - мама наша чисто жила, потому сейчас в райских кущах, про это - помни. Лучше прими смерть, чем позор... Анджей, сыночек, помогай Боженке поднять малых. Господи, - он поднялся на локтях, потянулся к кому-то близкому, видному ему; лицо побелело, разгладилось, сделалось на какой-то миг юным и красивым, а потом Вацлав обрушился на кровать, став тяжелым, не чувствующим отныне ничего, мертвым...

Помогли Вацлава схоронить соседи: наняли скрипача и отвезли Штопаньского на кладбище, и шли за гробом четверо его детей и ксендз, да еще двое выпивох, с которыми он в шинке дрался.

Боженка близняшек вела за руки: один босой, а другой, сопливый, хворый, в опанках, перетянутых веревочками. Анджей плакать боялся - на похороны с м о т р е л и. Если б одни мальчишки - тогда ничего, но и старшие смотрели, в к е п о р а х и припущенных сапожках, а за голенищем - п е р о.

Назавтра Боженка привела Анджея к своей хозяйке и сказала:

– Пани Вышеславска, то мой брат средний, он хоть шкет, не ему пятнадцать. Будьте милостивы до нас, пани Вышеславска, дайте ему какую работу на вечер, когда я с младшенькими смогу оставаться.

– Пусть днем стирает, - сказала пани Вышеславска, - вечером у меня работы нет.

– А малых на кого бросить? Они ж несмышленыши у нас...

– В приют отдай, - пани Вышеславска оторвалась от узорного вышивания для того, чтобы закурить папироску.
– Разве ты их одна протянешь? Или пусть парень с близнятами идет, Христа ради просит - трем подадут.

– Пся крев!
– сказал Анджей тихо, но так, что слышно было. Пани Вышеславска лениво ударила Анджея по лицу, и пятерня ее осталась словно бы вдавленной, как тавро, на его щеке.

– Вон отсюда, - сказала она, вернувшись к узорному вышиванию, - чтоб ноги вашей здесь не было!

– Пани Вышеславска, простите нас! Не лишайте куска хлеба сирот! прошептала Боженка.

– Вон, - повторила пани Вышеславска, - и за расчетом не приходи - не дам ни гроша, коли добро не умеете понимать. Вон!

Боженка ударила Анджея по тому месту, где был след от хозяйкиной руки.

– На коленки стань!
– крикнула она брату громким голосом, таким, каким поселковые на своих детей кричат.
– Руку поцелуй, прощенья моли!

Повернулся Анджей, посмотрел на сестру с горьким, взрослым укором и вышел, а Боженка на колени опустилась, заплакала:

– Простите сирот, пани, простите, бога ради...

– Завтра приди, - ответила хозяйка, - я сейчас на тебя смотреть не могу. Завтра.

"Завтра"... Какое оно, завтра? Кому оно известно?

...Завтра, ранним утром, когда еще начало только рассветать, Анджей вошел в комнату; сестра кинулась к нему, оторвавшись от окна, возле которого провела ночь, но он от себя ее отбросил, легко отбросил, как посадские своих баб отбрасывали во время пьяного праздника, и швырнул на стол смятые ассигнации, и только тогда Боженка увидала, что на брате сапожки с припуском, а в руке к е п о р, и все поняла, и заплакала, потому что кто стал на воровскую дорожку, тому с нее не сойти.

А через полчаса пришли городовые, и Анджей стал белым как полотно и бросился к сестре, словно к матери бросился, защиты у нее искал, и Боженка тоже подалась к нему и успела обхватить его птичьи плечи руками, но разорвали их, увели среднего, а городовой остался: тетрадку достал, перо вынул, чернильницу-неразливайку и начал спрашивать:

– Фамилия? Имя? Отечество? Кем приходишься злоумышленнику? Родители где?

Лениво он ее расспрашивал, лениво записывал, ручку уронил; Боженка ручку с пола подняла, и только в этот миг городовой увидел стройную девичью фигурку и красивые обнаженные руки и тихонько сказал:

– Если ты со мной по-хорошему будешь, брату твоему помогу. Отпущу по его юной дурости.

– Это как?
– не поняла Боженка.

– Дура, что ль? Пусти малых гулять и дверь запри.

Вспомнила Боженка лицо отца, слова его последние, а потом почувствовала птичьи плечики брата, взяла близняшек за руки, отвела их во двор - в песочек играть, а сама дверь заперла.

...А на следующее утро, когда с малыми в околоток пришла, ей сказали:

– Бандюга твой брат и вор. В тюрьме он, с кандалами по Сибири пойдет.

– Мне того, который допросы делал, - побелев лицом, сказала Боженка.
– Мне б с ним поговорить.

Жандарм Боженке подмигнул и тихонько ответил:

– Я к тебе сегодня приду допросы делать.

...Возвратилась домой Боженка, а хозяин ей сказал:

– Забирай барахло и отсюда проваливай, мне бандиты на постое не нужны.

– Куда ж мне?
– спросила Боженка.
– С маленькими-то?

– А это меня не касается, - ответил хозяин, - куда хочешь, туда и проваливай.

Пошла Боженка с малыми, и вела ее улица, словно бы манила, и стала улица мостом через Вислу, и взяла Боженка малых на руки, перевалилась через перила и тогда только закричала, когда поняла, что смерть пришла, и не быть ей в райских кущах, как маменьке.

(В варшавских газетах об этом случае было напечатано петитом, в разделе "происшествие":

"Сестра налетчика Анджея Штопаньского покончила жизнь самоубийством, утопив вместе с собою двух малолетних братьев. Распущенности нравов следует давать повсеместный и дружный афронт: и на подмостках театров, и в книгах, и на вернисажах, - лишь слаженная и дружная работа по воспитанию юношества может предостеречь тех, кто идет по легкой дорожке; в противном случае - "как веревочке ни виться, быть концу".)