Гонимые
Шрифт:
Его гнев напугал даже Аучу-багатура.
Ночью Хулдар и Джарчи подняли своих воинов, смяли дозоры и ушли в степь. Джамуха к этому времени успокоился, все обдумал. Тэмуджин должен остаться в живых. Бесславный конец Улук-багатура и его сыновей оттолкнет от анды нойонов и нукеров. Для них он перестанет быть спасителем и благодетелем. Но для Таргутай-Кирилтуха будет занозой в пятке.
Бегство урудов и мангутов было Джамухе на руку. Аучу-багатуру сказал насмешливо:
– Ты хотел управиться без меня – управляйся! Я ухожу в свои курени.
– Не делай этого, Джамуха-сэчен!
– Ага, и для тебя я стал мудрым! Тогда послушай моего совета. Не сиди у этой норы. Хулдар и Джарчи могут возвратиться. Но не для того, чтобы помочь тебе.
Повернулся к нему спиной, велел воинам седлать коней.
Следом ушел от ущелья Дзеренов и Аучу-багатур.
Глава 8
Люди Тэмуджина готовились к пиру. Пылали огни. На телегах подвозили бурдюки с кумысом и деревянные кадки с вином. Нукеры резали баранов.
Баурчи варили и жарили мясо. Благодушно жмурясь, Тэмуджин ходил по стану.
Все еще не верилось, что так счастливо избежал, казалось бы, неминуемого разгрома и гибели.
День был солнечен, звонок; теплый желтый свет ранней осени вызолачивал невесомые нити паутины; в чистом воздухе прохладной синью высились горы. Зеленый лес, сбегая с крутых отрогов, становился реже, прозрачнее, тут, у берега реки, сосны стояли далеко друг от друга, сквозь ветви просвечивала литая бронза стволов.
От реки подъехал Хасар. С мокрого брюха его лошади капала вода. Став спиной к Тэмуджину, он начал расстегивать седельные подпруги. Медлил, явно выжидая, когда Тэмуджин уйдет. О строптивый брат мой!..
– Ты где был?
– На водопое.
– А-а… Хасар, ты в последнее время много трудился и храбро сражался. Спасибо!
Широкие плечи брата чуть дрогнули – не привык выслушивать похвалы Хасар.
– До будущего лета нас никто не тронет. И вот что я подумал, Хасар.
Тебе пора обзавестись своей юртой. А?
Брат повернулся к нему. В ястребиных глазах недоверие.
– Не хочешь?
– Почему же…
– Бери нукеров, сколько пожелаешь, и поезжай искать невесту. Будет лишь одна просьба: зря драк не затевай.
– Я поеду завтра же!
– Как хочешь, Хасар…
Один по одному стали подъезжать нойоны-родичи со своими женами и нукерами. Вместе с Борте и матерью Тэмуджин, пренебрегая ханским достоинством, встречал каждого перед станом.
– Сегодня у нас большой семейный пир. Я, младший из вас, ваш слуга…
Он был радушен, приветлив, никого не обходил добрым словом, много шутил, легко отзывался на шутку. Но нойоны держались скованно. Расправа Джамухи с Улук-багатуром и его сыновьями повергла их в уныние и печаль.
Каждый мог оказаться на месте Улук-багатура и до срока кончить свои дни.
Все полнее, яснее они понимали, что Тэмуджин вовлек их в смертельно опасную, страшную своей беспощадностью вражду. До него доходили слухи, что свою жизнь под рукой Таргутай-Кирилтуха нойоны вспоминают все чаще, и она кажется им куда более спокойной и безопасной. Он изо всех сил старался передать им хотя бы частицу своей бодрости и веры в будущее. Больше-то из-за этого и пир затеял.
Слуги разостлали на траве войлоки. Гости с женами, матерями сели в один большой круг. Баурчи Шинкур, принаряженный по случаю празднества в шелковый халат, причесанный, торжественный, начал разносить кумыс. Первую чашу – хану Тэмуджину, затем его матери, Борте, Хасару, нойонам. Не дожидаясь, когда он обойдет всех, Тэмуджин поднял чашу, окунул палец, побрызгал кумысом во все стороны.
– Воздадим хвалу вечному небу! Оно оберегает нас, потомков прародительницы Алан-Гоа, от врагов, от ошибочных поступков, от заблуждений ума. Мы, люди одного корня, одной крови, благодаря небу, множащему наши силы, создали свой улус, отстояли созданное.
Говорить ему не дали. Что то произошло там, где сидела семья Сача-беки. Старая Ковачин-хатун визгливо закричала:
– Почему не нам, а младшей жене нашего сына первой подносишь чашу!
– Он нас оскорбляет! – подхватила Эбегай-хатун.
Шинкур оробело бормотал:
– Простите, хатун, ошибся. Вот и ваш кумыс.
– Нет, ты нарочно это сделал!
– Я не хотел этого! Простите! – взмолился Шинкур, опускаясь перед разгневанными госпожами на колени.
– Вот тебе! – Ковачин-хатун ударила Шинкура по щеке.
– Получи и от меня! – Пухлый кулак Эбегай-хатун ткнулся ему в переносицу.
– Так его! Так! – поддерживая матерей Сача-беки, его брат Тайчу пнул Шинкура сапогом в бок.
Рука Тэмуджина, державшего чашу, задрожала, кумыс плеснулся на полу халата. Нестерпимо захотелось запустить чашу в злое, с обвисшей морщинистой кожей лицо Ковачин-хатун или в брюзглую рожу Эбегай-хатун.
Борте положила руку на его колено, умоляюще глянула в лицо. Он до боли в зубах стиснул скулы – растопырились, будто колючки у ежа, короткие рыжие усы. Оэлун села к матерям Сача-беки, принялась уговаривать, но они слушать ее не хотели. Тэмуджин поставил чашу, перекрывая визг хатун, крикнул:
– Шинкур, поди сюда! Ты что, не проспался?
– Хан Тэмуджин, я хотел…
– Нукеры, всыпьте ему пятнадцать плетей!
Успевшим выпить нукерам забава. С веселым гоготом Шинкура тут же повалили на землю, завернули на спину праздничный халат, стянули штаны и отстегали по голому заду. Вскочив, Шинкур подхватил штаны, оглядываясь, побежал к реке. Тайчу вложил в рот два пальца, разбойно свистнул. Все засмеялись.
Этот смех резанул Тэмуджина по сердцу. Все было похоже на издевательство – над ним, над его ханским достоинством. Разве посмели бы где-то в другом месте затевать непристойную перебранку и драку со слугой выжившие из ума старухи, разве стал бы Сача-беки всенародно подзуживать своих сквалыжных матерей… А он хотел, готовя этот пир, чтобы родичи ощутили не только свое родство по крови, но и душевную близость.