Голубые молнии
Шрифт:
Начинала золотиться верхняя кромка леса, сверкать жемчугами. Все искрилось, полыхало ледяным огнем.
Белели реки — широкие, слепящие глаза ленты, брошенные меж сугробов. Лишь кое-где кучками, словно черные, нахохлившиеся птицы, неподвижно сидели над прорубями молчаливые рыболовы.
К вечеру просеки голубели, синева сгущалась в тени, лиловела в десной гуще, чернела. Лес казался отлитым из тяжелого синего стекла, менявшего с каждым поворотом поезда свой цвет, свой объем. Сначала, пока выглядывало из-за макушек деревьев пунцовое закатное солнце, синева окрашивалась розовом налетом, потом солнце скрывалось, и наступало царство темных красок.
…Устремив в окно задумчивый взгляд, капитан Копылов откинулся на спинку дивана.
Как быстро летит время! Вот он снова едет за новым набором. За новыми ребятами, которых через несколько дней повезет в свою прославленную дивизию.
Как когда-то их старшие товарищи, разношерстно одетые, с мешками и чемоданами, они войдут в распахнутые ворота военного городка. Дыша белым паром, будут с любопытством озираться по сторонам, стараясь быстрее вникнуть в новый для них, неведомый, немного тревожащий мир.
Потом рассеются по своим взводам и ротам. Начнут службу, станут со временем опытными солдатами. А их старшие товарищи, те, кого ныне зовут старослужащими, снимут военную форму и вернутся к мирным делам, прежним или новым.
Превратятся в «гражданских людей», но навсегда останутся солдатами.
Потом во взводы и роты опять придут новые, а эти уйдут…
Эстафета. Эстафета без финиша…
Вместе со своим автоматом увольняющийся в запас передает новобранцу и многое другое.
Свою зрелость и воинское мастерство, силу и закалку, гвардейскую лихость и суровую готовность выполнить долг.
То, что есть и всегда будет в нашей армии, ее дух.
Этот дух, традиции, славу поддерживают и хранят как вечный огонь такие, как он, Копылов, офицеры и генералы — те, кто связал свою судьбу с армией навсегда.
Они несут ответственность не только за тех, кто служит под их началом, но в полной мере и за тех, кто отслужил свои срок. За каждого из своих солдат, не только нынешних, но и бывших, он, Копылов, в ответе.
Если тот плох — это и его вина. Если честен, отважен, стал подлинным гражданином — и его заслуга.
Копылов подумал о Ручьеве. Что ж, здесь ему есть чем гордиться. И замполиту Якубовскому. И командиру взвода Грачеву, и ефрейтору Сосновскому, и старшему сержанту Кравченко, и полковнику Николаеву, и генералу Ладейникову… Всем, кто служит в их прославленном дивизии. И тем, кто давно покинул ее ряды. Даже тем, кто давно в земле, под скромными обелисками, под трепещущими языками вечных огней… Все они воспитали воина в высоком смысле этого слова.
Подняли на подвиг.
Кто сказал, что подвиги совершают лишь в военное время? Лишь в огне сражении?
И что такое вообще солдатский подвиг? Не высшее ли это умение нести воинскую службу? Такое, когда оценка «отлично» уже недостаточна?..
К подвигу в любое, самое мирное, время, в любом, самом спокойном, месте должен быть готов каждый солдат. А вот совершить его доведется не каждому…
Так размышлял Копылов, устремив задумчивый взгляд на проплывавшие перед ним бескрайние, сверкающие белизной поля, из-за которых поднималось все выше, разгоралось все ярче огромное золотое солнце.