Голос скрипки

Что сегодня не его день, комиссар Сальво Монтальбано понял сразу, как только открыл жалюзи в спальне. Была еще ночь, до восхода оставался по крайней мере час, но темнота рассеялась и уже достаточно рассвело, чтобы можно было разглядеть небо, насупившееся тяжелыми от воды тучами. Там, за белесой полосой песка, - море, похожее на собачку пекинеса. С того дня, когда микроскопический представитель этой породы, весь в бантиках, прохрюкал что-то, что ему самому, видимо, представлялось лаем, и пребольно цапнул комиссара за лодыжку, Монтальбано всегда сравнивал с ним море, вот такое, взбудораженное короткими порывами холодного ветра, покрытое мириадами мелких волн, оседланных смешными барашками пены. Комиссар помрачнел еще больше, когда вспомнил о малоприятном деле, которое ожидало его сегодня утром: похороны.

Накануне вечером, обнаружив в холодильнике свеженькие килечки (горничная Аделина постаралась!), он с чувством и со вкусом состряпал из них салат, заправил его изрядной толикой лимонного сока, добавил оливковое масло и молотый черный перец (однако это потом, перед самой едой). Устроился было поудобнее, но все испортил телефонный звонок.

–  Алё, синьор дохтур, это вы собственной пирсоной будете на телефоне?

–  Да, я это, я, собственной моей персоной, Катаре. Говори, не сомневайся!

Катареллу в комиссариате посадили отвечать на телефонные звонки, ошибочно предположив, что там он сможет напортачить меньше, чем где-нибудь еще. И Монтальбано, доведенный несколько раз до белого каления, выбрал единственно правильный, как ему казалось, способ общения с Катареллой - разговаривать с ним на его же языке, стараясь не выходить при этом за рамки допустимого безумия.

–  Прошу прощеньица и понятия, синьор дохтур.

Ага! Просит прощения и понимания! Монтальбано насторожился: если так называемый итальянский Катареллы становится церемонно-усложненным, понимай - дело будет не из приятных.

–  Да не сомневайся ты, говори, Катаре.

–  Вот три дня тому вас непосредственно искали, синьор дохтур. Не было вас. А я, однако, забыл вовсе доложить.

–  Откуда звонили-то?

–  Из Флориды, синьор дохтур.

Монтальбано так и сел. Короткой вспышкой промелькнуло: вот он трусит в спортивном костюме, рядом - отважные, атлетически сложенные агенты из отдела по борьбе с наркотиками. И все они вместе участвуют в жутко запутанном расследовании, ловят международных наркоторговцев.

–  А скажи-ка ты мне, как же вы объяснялись?

–  Как же еще-то? На итальянском, синьор дохтур!

–  Сказали, чего хотели?

–  Ну да-к! Все до последней малости сказывали. Сказывали, что померла жена заместителя начальника полиции Тамбуррано.

Монтальбано облегченно вздохнул. Не из Флориды звонили, а из комиссариата Флоридии, той, что недалеко от Сиракуз. Катерина Тамбуррано давно уже сильно болела, так что он и не удивился.

–  Синьор дохтур! Это вы все еще лично на телефоне?

–  Все я, Катаре, не сменился.

–  А еще сказывали, что похоронный процесс сделают утром в четверг, в девять.

–  В четверг? Это что, завтра утром?

–  Ну да, синьор дохтур!

Слишком они были дружны с Микеле Тамбуррано - не мог Монтальбано не поехать на похороны.

От Вигаты до Флоридии не меньше трех с половиной часов езды.

–  Слушай, Катаре, моя машина на ремонте. Завтра утром ровно в пять пусть подгонят служебную ко мне в Маринеллу. Предупреди доктора Ауджелло, что меня завтра утром не будет и что вернусь сразу после обеда. Ты хорошо все понял?

Из душа он вышел красный как рак: от долгого созерцания холодного моря, похоже, и в самом деле продрог. И чтобы согреться, слегка переборщил с горячей водой. Начал было бриться и тут же услышал шум подъехавшей служебной машины. Да и кто бы не услышал по крайней мере на десять километров в округе? Машина подлетела на сверхзвуковой скорости, затормозила с пронзительным визгом, стреляя во все стороны очередями из гальки, потом послышалось отчаянное рычание мотора, работающего на максимальных оборотах, последовал душераздирающий скрежет коробки передач; затем машина резко рванула с места - еще одна очередь гальки из-под колес, и водитель развернул автомобиль, изготовившись к старту.

Выйдя из дома, Монтальбано увидел Галло, водителя комиссариата. Тот места себе не находил от возбуждения.

–  Гляньте, доктор! Посмотрите на след! Какой маневр! Она у меня аж вокруг себя развернулась!

–  Поздравляю!
– мрачно отреагировал Монтальбано.

–  Поставим «мигалку»?
– вкрадчиво спросил Галло, когда машина тронулась.

–  Да! В задницу!
– свирепо откликнулся Монтальбано.

И закрыл глаза. Разговаривать не хотелось.

Ну кто сказал, что настоящие гонщики - только в Индианаполисе? Вот Галло - чем он хуже? Едва увидел, что начальник закрыл глаза, как начал набирать скорость в полной уверенности, что справится с управлением. И четверти часа не прошло, как от ощутимого удара Монтальбано открыл глаза, но так ничего и не увидел. Услышал только пронзительный визг тормозов; голова сильно дернулась вперед, но сейчас же ремень безопасности притянул комиссара к спинке сиденья. Последовал резкий скрежет металла - и тишина! Как по колдовству, лишь птичий щебет да лай собак.

–  Ушибся?
– поинтересовался он у Галло, который усиленно тер себе грудь.

–  Нет. А вы?

–  Да нет, все в порядке. А что случилось-то?

–  Курица дорогу перебежала!

–  Чего?! Что-то я не видел, чтобы куры под машины бросались. Ну, глянем, что там.

Вышли из машины. Вокруг ни живой души. На асфальте - длинный след от шин отчаянно тормозившей машины. И как раз в начале тормозной дорожки заметили что-то маленькое, темное. Галло, увидев, что это было, не удержался, торжествующе воскликнул:

–  Ну что я говорил?! И впрямь курица!

Ну и ну! Куриное самоубийство!

Автомобиль, в который они врезались, порядочно помяв ему багажник, был, как и положено, припаркован на обочине. Ударом его развернуло почти поперек дороги. Темно-зеленый «рено-твинго» стоял как раз на въезде на грунтовку, в конце которой, метрах в тридцати, виднелся двухэтажный коттедж. Дверь и окна забраны железными решетками.

У них же была разбита передняя фара и покорежен брызговик.

–  Что ж теперь делать?
– уныло спросил Галло.