Чтение онлайн

Святослав молчал. Долго. Духарев царевичу сочувствовал. Он знал: Святослав не станет его убивать, но царевич-то об этом не знал.

— Ладно, — наконец произнес великий князь, словно после долгого раздумья. — В бесчестье жить не будешь... Жить будешь — хаканом. Царем по-вашему. Но... — тяжелый немигающий взгляд уперся в Бориса, и тот даже отшатнулся слегка, словно ладонью в лицо толкнули. — ... Но клятву мне принесешь. Что будешь в союзе со мной против всех моих врагов. Братом мне будешь. Младшим. И Богом своим мне в этом поклянешься. Согласен?

— А ты? — храбро спросил царевич. — В чем поклянешься мне ты, великий князь?

— Я клятву твою приму, — сурово сказал Святослав. — Этого довольно. Но ты не бойся. Царства я твоего отбирать не стану. Даже казну отца твоего тебе оставлю — негоже брату моему нищим быть. Ромеев тоже не бойся. Они тебя будут бояться, коли братом моим будешь. Одно запомни: преступишь клятву — уж не знаю, как тебя твой Бог наказывать будет, а я тебе обещаю смерть скорую и страшную. А теперь выбирай, сын кесаря, что тебе любо: венок смертный или венец царский.

— Царский, — не раздумывая ответил Борис. И вдруг вспомнил: — А с братом моим — что?

— Да то же, — сказал Святослав. — Или бесславная смерть, или клятва и жизнь. Только без царства. Оно ведь у вас пока одно. Другого еще не завоевали.

Духарев вернулся в Межич только через месяц. Сначала в столице дела были, потом боярина одного местного замирял, который решил от царя новопомазанного отложиться.

Словом, приехал за Людомилой, когда уже листья осыпаться начали.

В Межиче всё было путём. И во многом потому, что оставил Духарев тут свою полусотню. Богумилы, правда, больше не совались, зато пару раз наезжали ватажки печенегов. Но, узнав, что в Межиче — гридни воеводы Серегея стоят, отправлялись восвояси. А вот соседа Межича, старого болярина, пощипали крепко. Сам-то он в замке отсиделся, но из подвластных ему деревенек вымели всё подчистую и смердов порезали.

Но к тому времени, когда приехал Духарев, печенеги из здешних мест уже ушли. Так что необходимость в гарнизоне практически отпала, и Духарев гридней своих забрал. Кроме одного. Полянин Дужка выразил желание остаться. Понравилось ему тут. Духарев возражать не стал. Предложил Людомиле оставить Дужку управляющим, а старого Пчёлку забрать с собой в Преславу.

На том и порешили.

К сожалению, в Преславе Духарев провел всего два дня. Оказалось, что на юге Булгарии — мятеж. Сразу несколько городов отказались платить подати и на западно-европейский манер объявили себя вольными городами.

Святослав отреагировал быстро и жестко. Скорым маршем преодолел полстраны и обрушился на мятежников «аки пардус». К зиме все взбунтовавшиеся города были замирены.

Теперь можно было с уверенностью сказать: война в Булгарии закончилась.

Царь Петр отрекся от престола. Вернее, об этом объявили: сам Петр после инсульта и двух слов внятно произнести не мог. На царство был помазан его сын Борис, который тут же отдал «старшему брату» Святославу придунайские земли, города на них, караванные пути и право взимать на них пошлину. Святослав торжественно поблагодарил. Затем «высокие стороны» подписали договор о военном и торговом союзе, и киевский князь отбыл в Переяславец, где намеревался отныне держать свою ставку. Вместе с ним отбыл и патриарх, официальная резиденция которого была в Доростоле, принадлежавшем отныне Святославу. В Великой Преславе Святослав оставил крепкую дружину под началом Щенкеля. Договор договором, а некоторая предосторожность не помешает.

Духарев тоже остался на зиму в булгарской столице и встретил здесь новый, девятьсот шестьдесят девятый год от Рождества Христова. И зима эта была одной из лучших в его жизни.

Густую липкую вонь в юрте дикаря не перебить ни благовониями, ни даже едким дымом, струившимся от жаровни.

«Так, должно быть, пахнет в аду», — подумал проедр Филофей, опускаясь на кошму и скрещивая ноги по степному обычаю.

Снаружи — холод, обжигающий лицо ветер. Здесь — жар и смрад, оседающий на коже мерзкой липкой пленкой.

Всё здесь было противно священнику. И смрадная юрта, и дикарские обычаи, и сам дикарь, здоровенный, голый, с руками и торсом, размалеванными грубыми узорами и мордами лживых языческих божков.

«Будь ты проклят, кровавый содомит», — подумал проедр, но ненависть и отвращение никак не отразились на выражении его лица. Филофей был опытным дипломатом и уже одиннадцать лет свершал свой подвиг: помогал язычникам истреблять друг друга, отвращая их от разорения христианских земель. Ради этого богоугодного дела проедр был готов терпеть страдания и лишения. Знал, что воздастся ему и там, на Небе, и здесь, на земле.

— Значит, крепко завяз пардус в чужой земле? — спросил пацинак.

— Крепко, — подтвердил священник. — Всеми четырьмя лапами.

— И не скоро вернется? — Прищуренные глазки пацинака колют, как ножи. А ошибешься — вынет пацинак настоящий нож и по-настоящему выколет собеседнику глаза. Филофей видел, как пацинак это делает. С удовольствием. Но ни тени сомнения нет во взгляде священника.

— Не скоро, — говорит он. — Может — никогда.

— Ха! — скалится пацинак. Зубы у него ровные, желтые, крепкие. Наверняка не болят. А у проедра вот уже вторую неделю болит зуб. Ни молитва, ни полоскания не помогают. Эту боль тоже приходится терпеть.

Пацинак перестает улыбаться.

— Что тебе нужно, жрец? — спрашивает он, — Зачем ты приехал?

Он уже задавал этот вопрос. Второй вопрос, который он задавал Филофею. Первым было:

«Ты привез мне золото?»

«Нет», — ответил Филофей.

«Тогда зачем ты приехал?»

«Я привез тебе то, что стоит золота, — ответил тогда Филофей. — Я привез тебе весть».

— Зачем ты приехал?

— Ты великий воин, большой хан, — проедр выбирал слова тщательно. Так подбирают жемчуг для дорогого ожерелья. — Воины твои несравненны в битве. Кому еще я мог принести весть о том, что великий город готов пасть к ногам большого... К ногам коня большого хана, — быстро поправился священник, вовремя вспомнив о том, что пацинаки не воюют пеше. Я принес тебе весть. А ты сам решай, как тебе поступить.

— А чего хочешь ты, жрец? — с подозрением спросил пацинак. — Имей в виду: золота для тебя у меня нет.

— Мне не нужно золото, — спокойно, даже надменно отказался Филофей. — Но просьба есть. Когда ты возьмешь большой город, позволь мне возвести в нем алтарь моему Богу.

— Будет так, — не раздумывая, ответил дикарь. И снова осклабился. Пацинаки не любят городов. И после их набегов городов не остается — только пепелища.

Дикарь потянулся к чаше, бережно налил из бурдюка белую жидкость. Сам. Своими руками. И протянул священнику: