Фея молчания
Шрифт:
И она действительно его научила. Вернее, ничему специальному Ольга не учила его, да и к разговору такому они больше не возвращались, но все в конторе заметили, что орать Гриша стал гораздо меньше. Да и вообще, можно сказать, перестал. Теперь, если он и был чем-нибудь недоволен, он не кричал, так, что уши закладывало, не швырял вещами – а раньше бывало и такое, а просто молчал, сурово глядя на провинившегося исподлобья. И это, надо заметить, действовало гораздо сильнее. Дисциплина вокруг заметно повысилась.
И дела сами собой как-то так пошли хорошо… Главное, с партнерами у Гриши стало получаться. Раньше он каким только соловьем не разливался на переговорах, как они с Саней не выдрючивались – и на обед, и в сауну, а сделки все равно, нет-нет, да срывались. Теперь же Гриша на любых переговорах говорил крайне мало, все только необходимое, больше по существу – цифра да факт, никого ни в чем не убеждал, сидел и молчал, как глыба. Партнеры заметно терялись – и сделки подписывали. Года не прошло, а в деловых кругах у Гриши уже сложилась репутация человека, который говорит мало – а дело делает хорошо. Фирма процветала. Они расширились, набрали новый, утроенный, штат, переехали в новое, большое, целиком свое здание из стекла и бетона, и даже выиграли правительственный тендер на… Впрочем, об этом будет лучше промолчать. Большой правительственный тендер и госзаказ. Кто знает, тот поймет. Молча. А дальше – тут уж такое дело – то ли деньги – к деньгам, то ли репутация сама за себя говорит – заказ за заказом, проект за проектом… В общем, большими делами занялся Гриша, высоко поднялся.
Собственно, тогда в сауне они как раз обмывали подписание очередного контракта. Народ весь соответственный подобрался – Гриша, да смежник его, да из правительства пара мужиков, да замминистра по отрасли, да еще кто-то. Люди все не сказать, чтоб сильно молодые, но и не так, чтоб старые, серьезные, деловые. Повод, опять же, хороший был – большое дело спихнули. Выпили, это понятно, расслабились в баньке, разговор повеселее пошел. А о чем таком повеселее могут говорить мужики в баньке, даже если они очень серьезные и деловые? Ну и понятно, в конце концов все равно перешли на баб.
– Я тут недавно такую модельку завел, – начал один из правительства. – Тонкая, звонкая – у-ух! Черненькая вся из себя, цыганочка. А уж что вытворяет…
– Да ладно, – отмахнулся другой. – Рассказывай. Я вот негритянку нашел, из ансамбля тут одного, это, скажу вам, мужики, темперамент. Все-таки не зря говорят – южная кровь.
– Интересно, – тут же поддел его кто-то, – как ты с ней общаешься, с негритянкой, на каком языке? Или с вами переводчик все время?
– Для этого дела язык не нужен, – вставил кто-то еще.
– Да она русская, мужики. Здесь выросла. И мамаша у ней русская.
– Так она не настоящая негритянка… Делов-то…
– Ну ты не говори, не видавши…
– А ты бы показал…
В общем, пьяные разговоры текли по обычному руслу. Гриша сидел в уголке, тянул холодное пиво, молчал и прикидывал про себя, сколько еще нужно проваландаться, чтоб было прилично уйти. Ему, если честно, хотелось скорее домой, к Ольге. Чтоб застать ее чтобы она не легла еще спать, и чтобы можно было рассказать ей про сегодняшнюю удачу… Он так задумался, что даже не услыхал обращенного к нему вопроса.
– Эй, Гриш, да ты заснул, что ли?
– Он замечтался…
– Да бросте вы, мужики, о чем ему мечтать… Гриша у нас святой. У него третий год, как жена – и всех разговоров.
– Гриш, да серьезно? И не скучно тебе так? А то поехали на выходных со мной в клуб, там такие девочки будут…
– Брось, оставь его, все равно не поедет. Он праведный…
В конце концов то ли пиво ударило в голову, то ли дурацкий треп задел его наконец, за живое, но Гриша не выдержал.
– Да понимали б вы что…
– А что? Что тут понимать? Ты расскажи.
– Расскажи… Что вам рассказывать? Для вас негритянка – верх экзотики.
– А ты интересней, что ль, видел? Твоя Ольга красивая, конечно, но экзотичной ее, извини, не назвать…
– Ты Ольгу не трожь! Да она… Она… Она вообще – фея!
После этих слов пьяный угар у Гриши как-то очень быстро пропал, словно бы его чем-то сдуло. Может, и сдуло, потому что в жару сауны он совершенно ясно почувствовал дуновение чего-то холодного, вроде ветра, по голой спине. Он молча встал, вышел из парилки и стал одеваться. Никто его не останавливал.
В машине Гриша, нещадно давя на газ и срезая повороты где только можно, изо всех сил уговаривал себя, что ничего не случилось, и не могло случиться, что это просто пьяный треп и потому не считается, что он ничего, в сущности, не сказал и поэтому ничего быть не может, что сейчас он доедет, успеет и вообще… Все будет хорошо.
Он только на секунду тормознул у метро, выскочил, не запирая машины, и купил самый большой, какой только увидел, букет цветов. Так, с букетом, не дожидаясь лифта, н взлетел по ступенькам, сунул в дверную скважину ключ, распахнул дверь, ворвался в квартиру…
И застыл, ошарашенный и как-то сразу убитый свалившимся на него несчастьем. Ольги в квартире не было. Почему-то это было совершенно понятно, точно так же, как и то, что она не вышла на минутку за хлебом, не задержалась на работе, не пошла погулять – а именно исчезла. Ее именно не было. И вместе с ней… Вместе с ней из квартиры исчезла жизнь и испарилась радость. Все было совершенно нетронутым, точно таким же, как вчера, как тысячу лет назад – и одновременно пустым и мертвым.
Гриша прошел по квартире. Не зная, зачем, к чему. Искал ли он что-то, надеялся ли – было неясно. В спальне его встретило распахнутое настежь окно. На подоконнике, то ли зацепившийся случайно за ручку окна, то ли оставленный там нарочно, как знак ли чего-то, или как символ прощания, трепетал на сквозняке шелковыми ленточками голубой ольгин башмачок.