Чтение онлайн

— Страшно слышать что вы говорите! Я всегда боялась смерти.

Это была средних лет женщина, которая рядом с нами резала лук-порей, но теперь и ее затянуло в водоворот.

Казалось, Лабан погружается в пучину. Я взяла его за руку и повела за собой, медленно, не поворачиваясь спиной к говорящим.

Мы пошли к буфетной. Я завела его внутрь и закрыла за нами дверь. Он уставился на меня.

— Что это было? Что все это значит?

Я бы предпочла понемногу, шаг за шагом, открывать ему правду, постепенно представляя доказательства, так, как это, по-моему, и должно быть в освоении естественных наук. Но времени на это не было.

— В таком помещении, как кухня, где люди находятся вместе, обычно лишь небольшая часть их жизни происходит на поверхности, up front. Мы наблюдали, как стало проявляться остальное.

— Почему?

— Со мной это все время. Так было всегда. У меня это с рождения. Это проклятие.

Дверь открылась, официант вносит стопку подносов. Он замечает нас и останавливается.

— У меня родился сын, — говорит он. — Вчера утром. В шесть пятнадцать. Три килограмма восемьсот граммов. Меня переполняют чувства. Мы с его матерью…

Мы оба, не сговариваясь, попятились к двери.

— Никогда не поворачивайся спиной, — сказала я тихо. — Иначе они побегут за тобой.

Мы вышли в коридор и прикрыли за собой дверь. Лабан решил, что мы сбежали и теперь спасены. Я же надеялась только на передышку.

Зря мы на что-то надеялись. Лестница на первый этаж была заблокирована шелковым платьем размером с халат китайского мандарина.

Халат окутывал женщину — лауреата Нобелевской премии по химии, почтенную, уважаемую наследницу идей Брёнстеда[4]. Слезы текли у нее по щекам. Когда мы пытались пройти мимо, она схватила Лабана за запястье.

Должно быть, у нее была крепкая хватка: он остановился, как будто уперся в дверь.

— Вы хотите знать, почему я плачу. Это потому, что я изменяла своему мужу. Много лет.

По выражению лица Лабана было ясно, что уж точно не с ним. Лоб его покрылся испариной. Это было похоже на холодный пот от ужаса.

Мы оба чувствовали страдание женщины. В этом и заключается проблема реального мира. Это не стабильное химическое соединение, а нестабильная жидкая смесь. И большой процент этой смеси составляет страдание.

Я решила дать ей совет.

— У вас есть выбор. Либо вы уходите от него, либо расскажете ему все. Поверьте мне, я изучаю мужчин с четырнадцати лет.

При этих словах я обхватила ее запястье и освободила Лабана, переместив его руку к кончикам ее пальцев, подальше от мышечных креплений, туда, где хватка слабее всего.

— Полагаю, четырнадцать тебе исполнилось в прошлом году, — сказала она.

Это был хороший ответный выпад, вероятно, Нобелевскую премию по химии кому попало не дают. Но мне все равно удалось достучаться до нее, что-то внутри нее сдвинулось.

Мы проскользнули мимо и поднялись по лестнице.

— Как это у тебя получилось?

— Это единственный способ выжить, — ответила я, — в моей ситуации. Даешь добрые советы и одновременно пытаешься вырваться.

Между основным блюдом и десертом я сообразила, что Лабан композитор. И поняла я это, когда присутствующие затаив дыхание прослушали одну из его фортепианных сонат и две песни его собственного сочинения, после чего разразились оглушительными аплодисментами.

Он подошел ко мне и сел напротив.

— И как тебе?

Художники и ученые обычно слишком деликатны, чтобы, сойдя с подиума, тут же осведомляться у присутствующих об их мнении. Но уже тогда я почувствовала то, что поняла позже. Что Лабан Свендсен — эмпирик. Весь его предшествующий опыт подсказывал ему, что есть только один вариант развития событий: все будет хорошо — и никак иначе.

— Для меня существует только экспериментальный поп.

— Я играл только для тебя.

— Мне очень жаль. Я слышала только «блям-блям».

Я встала.

Он нырнул под стол, словно прыгнул в бассейн, и выскочил с моей стороны, как тролль из коробочки.

— Я должен кое о чем тебя спросить. У тебя есть парень?

И тут он понял, о чем спросил.

Внезапно нас окружили люди. Один человек положил руку на ладонь Лабана и наклонился вперед.

— Я провел терапевтические сеансы с тремя с половиной тысячами пациентов. За всю свою жизнь. Мне семьдесят два. Мой опыт…

Лабан посмотрел на него диким взглядом. И схватил меня за руку.

— Вот это эффект, эффект, о котором ты говорила!

Я высвобождаюсь. В коридоре он опять оказывается рядом со мной.

— Почему ты уходишь?

— У меня трое детей. Я все еще кормлю младшего. Я обещала их отцу вернуться до десяти.

Андреа Финк появилась в дверях гостиной. Лабан загородил мне выход.

— Я хочу отвезти тебя домой. Познакомиться с твоим мужем. Спеть малышу колыбельную. Которую сам сочинил.

Я покачала головой.

Он сделал шаг в сторону. В следующее мгновение я оказалась на свободе и вышла в ночь.

Была весна, но туманная и темная. Мне всегда нравилась темнота, я побежала по дорожке в сторону шоссе. Быстрое движение и ночная тьма создавали иллюзию, что нам удалось избежать опасности.

6

В те годы жизнь Андреа Финк проходила в лабораториях.

Ее кабинет и то, что она называла «поведенческие лаборатории», занимали половину верхнего этажа Института экспериментальной физики в университетском парке.

И еще она оборудовала лаборатории в почетной резиденции. Тогда во всем доме не было ни одного помещения, где бы не валялись пульсометры, не громоздились бы портативные электроэнцефалографы или не висели раздвижные доски на стенах. Среди полок с тарелками и картин Вильхельма Лундстрёма[5], которые были еще больше досок.