Чтение онлайн

— Давай, двигай туда, Джонси. Я запущу тебя наверх — маршрут опасен, но вид прекрасен.

Я забрался в кабинку и закрыл за собой дверь. Лэйн проверил, надежно ли она заперта, опустил перекладину безопасности и вернулся к своим примитивным приборам управления.

— Готов к взлету, капитан?

— Думаю, да.

— У тебя глаза на лоб полезут, вот увидишь.

Он подмигнул и толкнул рычаг. Колесо начало вращаться, и вот уже Лэйн смотрит на меня снизу вверх. Как и пожилая дама из палатки предсказаний: вытянув шею и рукой прикрыв глаза от солнца. Я помахал ей. Она не ответила.

И вот я уже парю над парком (лишь причудливые изгибы «Шаровой молнии» поднимались еще выше) в холодном воздухе ранней весны, а все мои проблемы, как ни странно, остались там, на земле.

Джойленд не был тематическим парком — то есть состоял из самых разных аттракционов. В нем были еще одни американские горки под названием «Мозготряс» и водный парк «Брызги и визги капитана Немо». В западной части парка находилась площадка для малышни под названием «Деревня „Туда-Сюда“». Еще был концертный зал, где по большей части (и это я тоже узнал чуть позже) выступали кантри-музыканты и рокеры, чей пик славы пришелся на пятидесятые или шестидесятые. Помню, как-то раз там давали совместное выступление Джонни Отис и Биг Джо Тернер. Мне пришлось спросить Бренду Рафферти, нашего главного бухгалтера и своего рода покровительницу Голливудских Девчонок, кто они такие. Бренда посчитала меня невеждой; я посчитал ее старухой. Наверное, мы оба были правы.

Лэйн Харди поднял меня на самый верх и остановил колесо. Я сидел в раскачивающейся кабинке, вцепившись в перекладину, и смотрел на новый мир. На западе лежали равнины Северной Каролины — неправдоподобно зеленые для парня из Новой Англии, который искренне считал март грязным и холодным предвестником настоящей весны. На востоке раскинулся океан, отливающий металлической синевой и взбивающий кремовую пену на пляже, где я на протяжении нескольких следующих месяцев буду нагружать свою сердечную мышцу. Подо мной находился добродушно-суматошный Джойленд — большие аттракционы, маленькие аттракционы, концертный зал и павильоны с едой, сувенирные лавки и «Автобус Пса-Симпатяги», который доставлял посетителей к ближайшим мотелям и, конечно же, на пляж. К северу расположился Хэвенс-Бэй. Отсюда город казался нагромождением детских кубиков, из которого по четырем основным сторонам света возвышались шпили четырех церквей.

Колесо вновь пришло в движение. Я спускался, ощущая себя персонажем сказки Редьярда Киплинга на конце слоновьего хобота.

Лэйн Харди подвел кабинку к посадочной площадке, но дверь открывать не стал — в конце концов, мы были почти коллегами.

— Ну как?

— Здорово.

— Да, неплохо для стариковской карусельки, — он сдвинул котелок на затылок и бросил на меня оценивающий взгляд.

— Какого ты роста? Шесть и три? [3]

— Шесть и четыре.

— Угу. Ну вот и посмотрим, как ты будешь выглядеть со своими шестью футами и четырьмя дюймами на этом колесе в середине июля, когда будешь распевать в мехах «С днем рождения тебя» какому-нибудь сопляку со сладкой ватой в одной руке и тающим мороженым в другой.

— В каких мехах?

Но Лэйн лишь вернулся к рычагу, так и не ответив на мой вопрос.

Может, он просто не услышал меня из-за радио, которое теперь выкрикивало «Крокодиловый рок». А может, хотел, чтобы роль одного из Псов-Симпатяг Джойленда стала для меня сюрпризом.

До встречи с Фредом Дином оставался еще целый час, вот я и направился по Песьей тропе к вагончику-кафешке, дела у которого шли очень даже неплохо. В Джойленде в собачьем стиле было оформлено не всё, но многое, включая и эту закусочную. Называлась она «Лайское наслаждение». Бюджет поджимал, но все-таки я мог потратить пару баксов на чили-дог и картошку фри.

Около своей палатки дорогу мне преградила мадам Фортуна. То есть, не совсем: мадам Фортуной она была с пятнадцатого мая и до Дня труда. В течение этих шестнадцати недель она надевала длинные юбки, воздушные многослойные блузки и украшенные каббалистическими знаками шали. В ее ушах красовались золотые серьги-обручи, такие тяжелые, что оттягивали мочки. Говорила она с тяжелым цыганским акцентом, словно персонаж ужастиков тридцатых годов, в которых замки обязательно окутывает туман, а вокруг воют волки.

В остальное же время эта бруклинская вдова собирала фарфоровые статуэтки и смотрела фильмы (чем слезливее — тем лучше, желательно с красиво умирающими от рака девушками). Сегодня она надела черный брючный костюм и туфли на низком каблуке. Общую строгость слегка разбавлял розовый шарфик. В образе Фортуны она щеголяла буйными седыми кудрями, но то был парик, который сейчас покоился под стеклянным колпаком в ее хэвенском доме. Свои же волосы она стригла коротко и красила в черный цвет. Любительница мелодрам из Бруклина и Фортуна-провидица сходились лишь в одном: обе воображали себя медиумами.

— Над тобой простерлась тень, молодой человек, — объявила она.

Осмотревшись, я понял, что Фортуна права: я стоял в тени «Каролинского колеса». Да и она тоже.

— Я не о том, дурачок. Я о твоем будущем. Тебя постигнет голод.

На самом деле уже постиг, но в «Лайском наслаждении» мне помогут.

— Очень интересно, миссис… ммм…

— Розалинда Голд, — подсказала она и протянула руку. — Но ты можешь звать меня Роззи. Все так делают. А вот в ярмарочный сезон… — она вошла в образ (то есть заговорила как Бела Лугоши, будь у того титьки). — В я-армарочный сезо-он я-а-а… Фортуна!

Мы пожали руки. Если бы наряд сегодня соответствовал образу, то на ее запястье зазвенела бы дюжина золотых браслетов.

— Рад с вами познакомиться, — сказал я и уже с акцентом добавил: — А я-а-а… Девин!

Роззи даже не улыбнулась.

— Ирландское имя?

— Точно.

— Ирландцы полны скорби, и у многих есть дар видения. Не знаю, есть ли он у тебя, но такого человека ты встретишь.

Вообще-то я был полон радости… и горел желанием затолкать себе в глотку побольше «лайской» стряпни. Вот уж приключение так приключение. Я подумал, что чистка туалетов после бурного дня и смывание блевотины с сидений «Чашек-Вертушек» слегка его омрачат. Но в тот день всё казалось безупречным.

— Входите в образ?

Она вытянулась на все свои пять футов и два дюйма.

— Не образ это, мой мальчик. Евреи — лучшие в мире медиумы. Все это знают. — И уже без акцента: — К тому же, работать в Джойленде куда лучше, чем хиромантить на Второй авеню. В общем, скорбный или нет, ты мне нравишься. От тебя исходят хорошие флюиды.

— Одна из моих любимых песен «Бич Бойз». [4]

— Но в будущем тебя ждет великая скорбь, — и, запнувшись, с чувством добавила: