Двуявь
Шрифт:
– Ладно, Юрец, - сказал Серёга, когда они поднялись на крыльцо, - расскажешь потом, чего от тебя хотели.
– Ага. Увидимся.
Лавируя между группами галдящих студентов, Юра пересёк вестибюль по диагонали. Краем уха выхватывал обрывки разговоров и сплетен:
– ...да он вообще опух, за три прогула к зачёту не допускает...
– ...классно, скажи? Хоть бы на демонстрации такая погода...
– ...акустика там - отстой...
– ...перигелий - два на десять в восьмой степени...
– ...планшет разбил, прикинь? Жалко, сил нет...
– ...тридцать второй съезд - это двенадцатый год, не путай...
– ...сядет на первый ряд, сиськи вывалит и смотрит на него, как овечка...
– ...нет, если через Луну - всё равно дешевле...
– ...инфракрасный спектрометр, как на 'Спитцере'...
На четвёртом этаже административного корпуса было пыльно, благостно и пустынно. Юра остановился перед дубовой дверью, чувствуя холодок в груди; глянул на часы - ровно восемь-тридцать. И в ту же секунду грянул звонок на первую пару.
– Можно?
Пожилая секретарша со взглядом питбультерьера оторвалась от монитора:
– Вы Самохин?
– Да.
– Проходите.
Бархатные шторы в приёмной были задёрнуты, отсекая заоконное многоцветье. Напротив секретарского стола висела картина - Лермонтов в бурке на фоне ещё не изувеченной Змей-горы. В углу торчал макет жилого венерианского модуля, похожий на скороварку. Других деталей Юра разглядеть не успел, поскольку уже упёрся в дверь кабинета. Коротко стукнул и переступил порог.
В кабинете пахло табачным дымом. Два стола были составлены буквой 'т'. Ректор кивнул Юре, приглашая садиться, и раздавил в пепельнице окурок. Глава университета напоминал стареющего бухгалтера - неброский серый костюм, редкие волосы, очки в роговой оправе. Вполоборота к нему сидел ещё один товарищ в костюме - плотный, скуластый, темноволосый.
– Вы, очевидно, гадаете, Юрий Дмитриевич, зачем мы вас пригласили.
Юра счёл вопрос риторическим и молча кивнул.
– Я объясню, - пообещал ректор.
– Только сначала дождёмся...
В дверь постучали.
– А, уже дождались. Прошу.
Юра с трудом удержался, чтобы не протереть глаза, потому что в кабинет шагнула та самая незнакомка из электрички - остановилась у входа, обвела глазами собравшихся и робко сказала:
– Здравствуйте.
– Доброе утро, садитесь, пожалуйста. Приступим.
Девчонка заняла стул по соседству с Юрой; пальтишко она сняла и аккуратно пристроила на коленях. Ректор покосился на неё, потом на сигаретную пачку, но так и не закурил. Вздохнул и сказал:
– Итак, товарищ Меньшова и товарищ Самохин. Вы у нас первокурсники. Учитесь, соответственно, на филфаке и на историческом. Исправно посещаете лекции. Вступительные экзамены летом сдали уверенно. Не то чтобы с блеском, но приёмную комиссию убедили. Напомните, Юрий, на какую тему у вас было сочинение?
– Мотив страданий в творчестве Некрасова, - нехотя сказал Юра.
– А, ну как же, как же. 'Ямою грудь, что на заступ старательно изо дня в день налегала весь век...' И прочее в том же духе. А у вас, если не ошибаюсь, по Островскому? Который Александр Николаевич?
– Да, - потупилась товарищ Меньшова.
– Патриархальный мир в его пьесах.
– И оба вы представили грамотные, чугунно-безупречные тексты о язвах и пороках страны, стенающей под гнетом самодержавия. К которым (к текстам, я имею в виду, а не к язвам) не придерёшься, даже если очень захочешь. Зато осенью, когда началась рутина, и можно было слегка расслабиться, в ваших ответах начали появляться несколько иные мотивы. Вы, Самохин, написали мини-эссе о переломной точке в послевоенном развитии...
– Преподаватель нам дал задание - сказал, хочет выяснить спектр интересов аудитории. Просил, чтобы сами выбрали тему и не сдерживали фантазию.
– Однако ваши сокурсники, в большинстве своём, фантазию всё-таки придержали. Вы же выдали довольно... гм... своеобразный опус.
– Чисто умозрительная конструкция, - угрюмо заметил Юра, кляня себя за то сентябрьское ребячество.
– Я знаю, история не имеет сослагательного наклонения, всё решают законы общественного развития. Но некий элемент неопределённости всё равно остаётся...
– Поясните вашу мысль, если можно, - вмешался в разговор скуластый брюнет, до этой минуты сидевший молча.
– Ах да, - сказал ректор, - я не представил, прошу прощения. Это товарищ Фархутдинов. Из Комитета.
Судя по интонации, имелся в виду отнюдь не комитет кинематографии. И даже не комитет комсомола. 'Приплыли', - обречённо подумал Юра. Видимо, эта мысль отразилась у него на лице, потому что товарищ Фархутдинов сказал:
– Ну-ну, профессор, не стоит пугать ребят. Вам же, Юрий, дам пояснение относительно целей и подоплёки нашего разговора. На календаре, как вы могли убедиться, давно не тридцать седьмой год. И вообще не двадцатый век. Если преподаватель на лекции просит вас проявить фантазию, то это - не коварная провокация для выявления троцкистов и диссидентов, а учебный процесс. Впрочем, вы и сами наверняка это понимаете - иначе просто отписались бы, как в сочинении по Некрасову. Вот и мой нынешний интерес достаточно специфичен, но никак не являет собой попытку уличить вас в крамоле. Я доходчиво выражаюсь?
– Вполне, - согласился Юра, чтобы не выглядеть идиотом, хотя сентенции комитетчика запутали его окончательно.
– Замечательно. Тогда вернусь к своему вопросу - насчёт элемента неопределённости, влияющего на историческое развитие.
– Ну, я там писал о появлении 'антиграва'...
Ректор, который раньше заведовал кафедрой на мехмате, при этих словах поморщился. Юра почувствовал, что краснеет, и поспешил добавить:
– Я, естественно, рассматривал не технический аспект, не научный. То есть научный, в каком-то смысле, но в несколько ином измерении...