Дом в Цибикнуре
Шрифт:
Она схватила ведро, но… но какое страшилище держала она в руках! Всё ржавое, всё скособоченное, всё в глубоких вмятинах! Даже следа не осталось от прежнего голубого великолепия. Да и была ли когда-нибудь голубая масляная краска на этом ведре? А ручка-то, ручка! Изогнутая в виде вопросительного знака, она вовсе и не походила на ведёрную ручку.
— Очень изменилось, — сокрушённо прошептала Наташа, — очень, очень, очень? Стало такое ржавое…
— А было? — удивлённо переспросила Мила.
— Небесно-голубое, — грустно ответила Наташа.
— Значит, это другое. Так быстро заржаветь оно не могло!
— Это ещё весной упало, — откликнулся чей-то голос.
— Генка? — раздались удивлённые голоса.
Все слегка расступились, и на виду оказался невысокий мальчик.
— Откуда ты знаешь? Нет, говори…
— Уж знаю! — уклончиво проговорил Генка и нырнул за спины мальчиков.
— Нет, ты сейчас же скажи! — крикнула Наташа. — Сейчас же скажи! — И она решительно затрясла страшным ржавым ведром.
— У него ещё ручка с выгибом, — проговорил Генка, опять появляясь впереди. — Это, это самое! — прибавил он, снова прячась за спины.
Но тут его снова с силой вытолкнули вперёд, и он выкрикнул:
— Не верите? Честное слово, я сам упустил его… Весной, на дежурстве. Ещё голубых вёдер не привозили. Ещё давно… Потому оно и ржавое… Я его по ручке узнал.
— А почему сразу не достал? — строго спросила Мила.
Но Генка ничего не ответил. Ему удалось скрыться за спины мальчиков.
— А моё? — огорчённо воскликнула Наташа. — А моё-то? Голубое?
— Твоё под водой! — с твёрдой уверенностью ответила Мила и снова взяла в руки багор.
Слишком долго рассказывать, как Мила доставала Наташино ведро, потому что ведро это появилось из колодца и не вторым и не третьим. Вместе с Наташиным Мила вытащила их ровным счётом пять штук!
Что касается другой новенькой девочки, которая тоже приехала в детдом, она ничем в этот вечер не отличилась. Она всё время стояла в спальне у окна и задумчиво разглядывала круглый деревенский пруд у дороги и весёлое утиное семейство на берегу.
Никто с ней не заговаривал, и она ни с кем не пыталась вступить в разговор.
Только после ужина, когда уже совсем стемнело, к ней вдруг подбежали две девочки в одинаковых платьях. Одна — пониже, другая — чуть выше. Одна стриженая, другая с длинными косами.
— Ты тоже новенькая? — спросила первая, та, что была пониже. — Приехала вместе с Милой?
— Да, — тихо ответила девочка. — Ты тоже, как и Мила, по дороге потеряла маму?
— Нет, — ответила девочка.
— А как тебя зовут? — спросила вторая, повыше, с длинными чёрными косами.
— Катя, — всё так же тихо ответила девочка и, помолчав, прибавила: — Фамилия моя Петрова.
— Нет, фамилии нам не надо, — сказала вторая, с косами.
А первая, поменьше, её звали Клавой, снова спросила:
— Наверно, в твоих местах проклятые фашисты, да?
— Да, — грустно ответила девочка.
— Ты не бойся, их обязательно прогонят. Обязательно!
— Я знаю, — ответила девочка.
— Значит, твоя мама не потерялась? — спросила теперь уже та, что повыше, с косами. — Где же она?
Новенькая девочка ничего не ответила. Может быть, она просто не расслышала вопроса? Как раз в это самое мгновение раздался голос пионервожатой Марины и во всю свою звонкую медную глотку затрубил горн, призывая ребят на вечернюю линейку. Голос горна, заглушая все остальные голоса, был слышен и на лужайке перед домом, и на волейбольной площадке, и в столовой, и на кухне, по всем комнатам и в коридоре. Он был слышен и около колодца, где теперь не было ни души и только в маленькой лужице неясно отражалась светлая высокая звезда…
Глава 4. Лунный свет
Слева, на первой кровати, спала Мила. Она спокойно дышала, чуть выпятив пухлые губы и аккуратно подложив под щёку вместе сложенные ладони.
Дальше была кровать Наташи, и тоже слышалось ровное и тихое дыхание.
Ещё дальше спала Анюта, девочка с длинными чёрными косами. Одна рука её вместе с тёмной косой свесилась почти до полу.
Но Катя не могла уснуть.
Глаза её, помимо воли, всё время открывались, и голова была полна неясными, сбивчивыми мыслями.
Прямо в глаза ей светила луна. Может быть, этот лунный свет и синий воздух за окном мешали ей спать?
Наверное, так. Дома окошки всегда изнутри закрывали ставнями, и если ночь бывала лунной, лишь тонкая голубая полоса, пробиваясь между створками, бежала по коврику мимо кровати и, мерцая, ложилась на большое зеркало.
Катя закрыла глаза, прикрыв их сверху ладонью.
Разве были когда-нибудь в её жизни и те белые ставни на окнах, и та полоска лунного света на коврике, и то зеркало, перед которым она, Катя, заплетала свои пушистые светлые косы?
Катя закинула руки за голову и открыла глаза. Луна светила ей прямо в лицо…
И та школа, весёлая и шумная, с широкими коридорами, большими светлыми классами, и те девочки, её подруги, со смеющимися лицами и звонкими голосами, и она сама, Катя Петрова, такая весёлая и голосистая, хохотушка, — разве всё это когда-нибудь было?
И мама…
Катя зажмурила глаза, чтобы лучше, яснее представить себе мамино лицо, такое милое и нежное, с маленькой пушистой прядкой на лбу.
Где она, мама?..