Доктор Чистота
Шрифт:
Страшного человека с запахом «Белизны» поймают. Не вечно же ему скрываться?..
Она вспомнила момент, когда это случилось. Когда ее похитили.
Человек оказался за спиной. Она почувствовала холодный жар его тела, едкий тонкий запах хлора — и страх. Страх был еще маленький, неловкий, смущенный.
Она вдруг вспомнила слова мужа. Он редко что-то рассказывал ей, поэтому она запомнила. Муж сказал, что большинство жертв серийных маньяков могли бы спастись — если бы отказались делать то, о чем просили убийцы. Так просто — скажи «нет», закричи, беги. Но жертвам было… неловко. Они смущались. Вот так. Тогда ее это поразило до такой степени, что накатила тошнота. Чувство неловкости, боязнь показаться невоспитанной, ой, простите — и вот ты уже свисаешь с мясного крюка, а тебя трахают сзади, прежде чем пытать, освежевать, убить и, может, даже съесть.
Она вспомнила это в секунду — и вдохнула, чтобы закричать. Чтобы выкричать к чертовой матери эту неловкость. Она не воспитанная девочка с белыми бантиками. Она — жена полицейского. Она — человек, а не кусок мяса!
Но в следующее мгновение человек прижался к ней сзади — почти интимно, хотя ничего плотского в его объятиях не было. Его ладонь скользнула по шелку ночной рубашки и легла ей между ног. И даже это не было сексуальным посягательством… вообще не ощущалось, как человеческий жест. Это было жутким актом присвоения. Не человека даже. Вещи.
И почувствовав на себе эту холодную ладонь, она онемела. Язык отнялся, колени подкосились. Она не могла кричать.
Ее маленький робкий страх превратился в огромного кровавого зверя. И проглотил ее без остатка. Ам.
Теперь она здесь. «Зато я буду знать, что в моей смерти виновато мое воспитание». Нина сухо, безжалостно засмеялась. Удивительно, но спустя столько времени взаперти ее чувство юмора не исчезло, а, наоборот, обострилось. Теперь им можно было резать колючую проволоку и вскрывать вены.
Она спустила левую ногу вниз, поставила на каменный пол.
Холод — неумолимый, жестокий — пронизывал ступню до колена. Словно ледяной стальной штырь. Заполнял плоть изнутри.
Она застонала, стиснула зубы. И сбросила вниз вторую ногу. Боль в растрескавшейся пятке заставила ее выгнуться. Она вскрикнула и одернула себя.
Нет, больше никаких криков. Ничего. Ничего.
Она усилием воли поднялась, от боли на глаза навернулись слезы.
* * *
В тот день она гладила белье. Рубашки мужа, растянутые, но любимые. Футболки. Все огромное — ее муж высок и широк в плечах.
«Он найдет меня». Она хотела в это верить и верила — даже сейчас, после сотни белых царапин на стене — эта вера жила в ней, как… как болезнь. Как раковая опухоль.
Она чувствовала, как метастазы этой надежды пронизывают ее тело насквозь, парализуют, ослабляют волю.
«Что я могу сделать?!» Что она могла сделать?
«Я могу только ждать». Он рано или поздно ее найдет.
Что-то, а это он умел. Находить людей. И… делать им больно.
Она вдруг представила, как он находит человека-«Белизну» и что из этого выйдет. На короткое мгновение ей стало жарко.
Ненависть — хорошая штука. Ненависть дает много тепла. Ненависть согревает.
О, что бы он сделал с человеком-«Белизной»… Тут пригодились бы его бешеные вспышки ярости!
Она всегда чувствовала в муже некий изъян. Недостачу. Словно тайком вынесенные из магазина кусок мыла, пара помидоров, бутылка дешевого (три звездочки, Дагестан, запах клопов) коньяка.
Вот такой он, ее муж. Сильный снаружи. Но слабый. Словно внутри огромной башни, внутри железобетонной конструкции установлены прогнившие деревянные перекрытия. Однажды она увидела в его бумагах фотографию, вырезанную из газеты. Старое здание за выщербленным кирпичным забором, заросшее крапивой и репейником. От здания веяло чем-то древним — и неприятным. Точно запах нашатырного спирта, зеленки и старого гноя на желтоватом кусочке старой ваты.
«Нина», — услышала она голос мужа. Вздрогнула — и оглянулась, настолько этот голос показался ей реальным.
Но нет… В Пещере только она.
Нина не знала, откуда взялось это ощущение. Этот запах. Но муж ее тогда здорово напугал.
Зачем он хранил эту пожелтевшую вырезку? Что это значило для него?
И что это означало для нее самой?
Она так ничего и не сказала мужу.
А через несколько дней пришел человек-«Белизна».
* * *
На снимке было четверо.
Троих она хорошо знала — и двоих из них не любила. Особенно начальника мужа — громогласного смешливого фанатика охоты. Начальник обожал охоту словно напоказ. Вот смотрите, это моя слабость. Он казался пародией на стереотипного начальника полиции — но при этом не был тупым или бестолковым, а был умным и жестким под этой маской. Вторым был муж. Да, она не любила его, давно уже не любила…
Скорее боялась.
И только красивая светловолосая женщина вызывала у нее нечто, похожее на симпатию. На снимке та была моложе и далеко не такая… стильная, что ли? Странно, по идее, она должна была не переносить друзей мужа — друга-женщину точно, но, наоборот, только с ней у Нины возникло нечто вроде настоящей приязни.
Однажды, подвыпив, муж рассказал, что они все были знакомы задолго до службы в милиции… тогда еще милиции. «Святые девяностые», сказал он. Муж говорил с жутковатой кривой усмешкой, без выражения — и она снова почувствовала смутный беспричинный страх.
Конечно, тот страх был совсем еще не страх. В сравнении с нынешним тогда была легкая нервозность. Ха-ха. Смешно.
Однажды, на одном из совместных вечеров, когда мужчины допивали третью бутылку, спорили и кричали, сидя на кухне, а потом порывались петь идиотские песни, Нина вместе со светловолосой переглянулись и ушли в гостиную. С бутылкой текилы и парой ярко-зеленых лаймов. Они слизывали соль и пили прозрачную мексиканскую водку, а лайм разливал на языке кисло-сладкую горечь. Они болтали и смеялись, как две подружки. Потом включили музыку и танцевали в полутьме. Глаза светловолосой мерцали странно и завораживающе. Пошел медляк, Леонард Коэн утробным шепотом попросил «Dance me…», и они, дурачась, прижались друг к другу. Затем Нина почувствовала, как рука огладила ее бедра. А потом светловолосая притянула ее к себе и прижалась губами к губам.