Чтение онлайн

ГЛАВНОЕ В ЖИЗНИ — жизнь

УМЕР — см. РОДИЛСЯ

Есть и в моей жизни такие моменты, вещи, которыми я искренне горжусь: когда я вызываю у людей улыбку или смех (своим или чужим остроумием); желание танцевать (своей музыкой); слезы — хорошие, очищающие (тоже музыкой, чаще песнями); заставляю задуматься (стихами); и самое-самое: когда я своим добрым словом или поступком вызываю других на добро, которое, я уверен и знаю, кроется в той или иной степени в каждом из нас. Надо только разбудить его (хотя у многих оно — большая соня)…

У меня же как-то все получается наоборот: порой хуже всех, но все почему-то завидуют… Видимо, потому что я никогда не ною, не жалуюсь и всегда довольствуюсь малым и, во всяком случае, тем, что есть (по Марку Твену, богатый человек не тот, у которого много денег, а тот, кто доволен тем, что имеет. Думаю, это вполне применимо и к понятию счастья), и вообще, очевидно, выгляжу счастливым. Ведь счастье, по-моему, — это прежде всего более-менее устойчивое внутреннее душевное равновесие, гармония и согласие с собой, со своей совестью и мировоззрением (не пресловутое осмеянное Ницше обывательское «жалкое довольство собой»), великое единство чувства, мысли и дела («Practice what you preach», — говорят те же американцы, — практикуй, что проповедуешь). Из многих разновидностей счастья это представляется самым истинным, самым (вынужденная, но верная тавтология) счастливым счастьем, совершенно не зависящим от всяких там внешних обстоятельств, вещественных побрякушек, материальной мишуры, социального положения и прочих разных фиктивных финтифлюшек. Внешне, объективно такие, как я, может быть, действительно выглядят иногда откровенными неудачниками, но ведь в том-то и дело, что счастье — штука совершенно субъективная… С другой стороны, счастливый человек, как я заметил (пусть он даже держится в тени, не выпячивается и не кичится своим счастьем — все равно он так или иначе светится им, особенно когда вокруг такая темнота…), невольно, но неизбежно раздражает многих людей и даже вызывает какое-то злое, часто почти неосознанное желание как-то нарушить, подорвать и подпортить это счастье.

Но истинно счастливый человек где-то по своей сути и чистоте подобен ребенку, а дети в таких случаях выражаются вполне однозначно, прямо и кратко:

ФИ-ГУШ-КИ!

Меня всегда умиляет и глубоко трогает, когда совершенно незнакомые мне люди, порой просто прохожие, вдруг как-то необычно (для меня) приветливо, доброжелательно и улыбчиво встречают меня (к сожалению, это в основном почему-то встречается за границей, и вообще, похоже, там это чуть ли не норма). Мне всегда в таких случаях кажется, что они просто обознались. И так не хочется, чтобы это была правда!

«Сами мы не местные…» — провинциалы. Поступив после армии в московский институт, немного обжившись и привыкнув к столичной жизни, — не без синяков и шишек, разумеется, — я стал по вечерам играть в ресторанных оркестрах («Националь», «Москва», «Пекин», «Прага», «Фиалка» в Сокольниках, где-то еще) и довольно хорошо зарабатывать, так что я смог себе позволить уйти из общаги и снимать отдельную квартиру. Потом из-за этого меня ректорша, некая весьма дородная матерая (не путать с материнским!) мадам-бабища Бородулина, чуть не вышибла из института, так как инъяз считался элитным престижным институтом (и действительно, как и МГИМО, в то время это был довольно «блатной» вуз, там училось много деток сильных, т. е. силачей, вернее, силовиков от мира сего; не знаю, как я там очутился, сын «врага народа», да еще и хохол с иностранной фамилией, что уже было почти криминалом, от чего у кадровиков-кэгэбэшников еще больше краснели их и без того красные рожи. Видимо, помогла временная хрущевская политическая оттепель, так что я как-то проскочил, хотя конкурс был 22 человека на место) и играть в ресторане для студента такого института рассматривалось как нечто почти порочное. Пришлось бросить, но не в этом дело… Как-то ко мне приехала мама погостить, пожить со мной. У нас дома в Днепропетровске телефона не было, а тут какой-то шикарный, да еще и с автоответчиком. Помню, сколько я ни говорил мамуле, даже подтрунивал, когда она узнавала время по телефону, что это автомат, что это все записано и т. д., она все равно всегда упорно говорила «спасибо» за эту механическую информацию. Мамы давно нет, но я часто вспоминаю эти ее искренние бесхитростные «спасибо». Теперь-то я, наконец, старый дурак, понимаю, что все это шло не от провинциального невежества и темноты, а от великой внутренней доброты. Ведь проявление доброго, пусть самого ничтожного, мизерного и несущественного, как, скажем, сказать кому-то «спасибо», необходимо, прежде всего, самому человеку, делающему это маленькое добро.

Это отражение и выражение его глубинной потребности и сущности. Теперь, каждый раз, когда я получаю информацию о времени по телефону, я тут же вспоминаю мою любимую нэньку и, знаете, когда рядом никого нет, тоже улыбаюсь и говорю «спасибо» в трубку. Я знаю, большинство из вас сочтет меня за идиота, но кто-то ведь и поймет. Правда, ведь? Спасибо Вам…

У народа — творца языка — «дурной» часто означает скорее «плохой», чем «глупый»…

Я часто употребляю (вынужден!) слово «дурак».

По-разному…

Для меня это не всегда только интеллектуально недоразвитый человек.

Это скорее злое, скупое, подозрительное и недоброжелательное существо, лишенное великой и высшей мудрости и радости жизни — Доброты.