До встречи в «Городке»
Шрифт:
Еще Авдеич любил дешевый портвейн. Он называл его уважительно — портвэйн. С таким вот почтительным употреблением буквы «э» я столкнулся еще раз. Встречался я с одной.
Однажды она мне говорит:
— Кофэ хочу!
Решительно так говорит.
«Ну, кофе так кофе», — подумал я и повел девушку в близлежащий общепит. Выпила она чашку, прокрутила во рту последнюю каплю и говорит:
— Еще хочу.
Взял вторую. Выпила.
— Еще, — говорит, — хочу.
Взял третью. Третью она пила долго и сосредоточенно, причмокивая языком и облизываясь. Потом вздохнула протяжно, вытерла вспотевшее лицо платком и произнесла загадочную фразу:
— Все мне говорили — кофэ, кофэ… Ни-че-го особенного.
Итак, Мутафов. Обычно, напившись «портвэйну», он закуривал традиционную «атомную», собирал нас в круг и начинал свой поучительный рассказ.
«Значит, дело было в тридцать седьмом году. Время непростое. Сложное, я бы сказал, время. Телефонный звонок.
Снимаю трубку.
— Кто говорит? — спрашиваю.
— Берия! — отвечают.
— Слушаю вас, Лаврентий Павлович.
— Александр Авдеич, — говорит, — не хотите МХАТом поруководить?..»
В зависимости от количества выпитого рассказ варьировался. Например:
«Дело было в тридцать седьмом. Время, сами понимаете, какое. Раздается звонок.
— Кто говорит? — спрашиваю.
— Калинин, — отвечают».
А однажды допился до того, что увертюра звучала так:
«Дело было до войны. Аресты, расстрелы… Жуткое время. Вдруг звонок. Снимаю трубку. В трубке голос:
— Товарищ Мутафов?
— Да, — отвечаю.
— Сейчас будете с Кремлем разговаривать».
Долгая пауза, глубокая затяжка, глоток «портвэйна».
— А кто звонил? — интересуемся мы, заинтригованные новым сюжетным поворотом.
— А-а-а! — отмахнулся Авдеич. — Сталин звонил. — И неожиданно добавил: — Мудила долбаный!
За десять лет диктаторства в народном театре Мутафов поставил два спектакля. Первая пьеса была написана грузинским драматургом или, как теперь говорят, лицом кавказской национальности Амираном Шеваршидзе. Назы валась пьеса
«Девушка из Сантьяго», и в ней в легкой увлекательной форме рассказывалось о боевых буднях простой кубинской девушки, которая в течение нескольких часов нанесла американцам такой материальный ущерб, что, вздумай сегодня Фидель Кастро этот ущерб возместить, Куба бы осталась без штанов. К счастью для американцев, отважную девушку в конце спектакля зверски замучила батистовская охранка. Не сделай они этого, то и Америка наверняка бы осталась без штанов.
Пьеса безусловно удалась автору, так как была одобрена спецкомиссией ЦК КПСС и рекомендована к исполнению. Насколько хороша вторая пьеса, сказать не могу. Это была «Бесприданница» Островского, а относительно нее комиссия из ЦК никаких положительных рекомендаций не давала.
Несмотря на то, что два этих опуса шли не менее десяти лет, Авдеич ежедневно репетировал отдельные сцены, пытаясь довести их до совершенства.
— Так! — победоносно орал он хриплым пропитым голосом. — Хор-рошо!.. Но уже лучше!
В такие минуты он напоминал отца и вождя корейского народа Ким Ир Сена, «руководящего на месте» кукурузообрабатывающей фабрикой.
Полгода я сидел в зале, наблюдая эти незабываемые уроки мастера и ожидая, когда же наконец мастер обратит на меня свой пылающий режиссерский взор. И вот — свершилось. В кубинской эпопее был персонаж— священник Веласкес. Роль в реестре действующих лиц была обозначена автором так: «Священник Веласкес из Сьюдад-Трухильо», и единственное, что успевал сказать по ходу пьесы этот злополучный священник, было: «Я — священник Веласкес из Сьюдад-Трухильо», после чего его вешали.
Происходило это следующим образом. Революционно настроенная девушка из Сантьяго приказывает:
— Привести сюда этого подонка, священника Веласкеса из Сьюдад-Трухильо.
С голодухи готовые на все кубинские партизаны молдавского розлива выволакивают на сцену избитое существо, облаченное в рваную черную мантию.
— Кто этот человек? — грозно вопрошает кубинская Жанна д’Арк.
— Я — священник Веласкес из Сьюдад-Трухильо! — вопит избитое существо.
— Кончить негодяя! — решительно говорит сантьяженка, и партизаны охотно идут навстречу ее просьбе. Правда, они деликатно уводят священника за кулисы, и доносящийся оттуда через секунду протяжный животный крик дает понять зрителю, что и на этот раз добро победило зло.
Роль не задалась. То ли партизаны волокли меня вяло, то ли я не настроился, но когда девушка спросила: «Кто этот человек?», я промямлил нечто непотребное.
— Что?! — бесновался Мутафов. — Почему?! Человека ведут на виселицу, а ты бубнишь под нос, как старый еврей на молитве.
— А при чем здесь старый еврей? — обиделся я.
— Не надо мне шить антисемитизм, — продолжал бушевать Мутафов. — У меня бабушка еврей!
— Да ничего я не шью, — оправдывался я. — Просто партизаны волокут меня без настроения.
— Ах, значит, мы волокем без настроения? — обиделись в свою очередь партизаны. — Ну, пойдем!
Их тон не сулил мне ничего приятного в ближайшие полчаса. Обидевшиеся партизаны потащили меня так, что стало ясно — будет больно. Даже очень больно. И когда командирша в очередной раз кокетливо спросила: «Кто этот человек?», я заверещал что было мочи:
— Я — священник Веласкес из Сьюдад-Трухильо! Только не бейте меня больше — я все скажу!
— Хор-рошо! — успокоился Мутафов. — Хор-рошо! Но уже лучше! Только без отсебятины.
Он ничего не понял. Это была не отсебятина. Это был крик души. Я подумал, что если партизаны позволяют себе такое на репетиции, то на спектакле они могут так разойтись, что я буду просто размазан по стенке.
Через несколько дней я прочел в вечерней газете объявление о наборе в кукольный театр учеников кукловодов с зарплатой сорок рублей. Больше рубля в моем кармане не водилось. Сумма показалась мне значительной. Я явился на показ.
Выбирать было не из кого, поскольку только я один и явился.