Чтение онлайн

Я присматривался к людям, работавшим на стройке, и думал, какую выбрать профессию.

Всегда на виду был бульдозерист Беленький, добрейший и работящий мужик. Фамилия, правда, у него вроде неуместной шутки — грязнее Беленького я никого не видел. Даже папиросы, которые он всегда носил в кепке, были какими-то пегими. Работал он по полторы, а иногда и по две смены, перемещал валы глины. Лишь изредка, смотришь, остановит свою машину, достанет из засаленной кепки папиросу, покурит, обойдет бульдозер, заглянет в мотор, весело насвистывая, поковыряется там немного и — опять за работу. Казалось, он не знал усталости. Этот молчаливый человек один делал почти всю планировку.

Разнорабочие, хотя к их числу принадлежал и я, интересовали меня меньше всего. Начальство вечно жаловалось, что их не хватает на стройке, но толку от них, по-моему, было мало — появлялись какие-то люди и вскоре уходили, некоторые прибивались к какой-нибудь из бригад, и опять требовались разнорабочие. Бригады в обычном смысле этого слова они не представляли.

Гвоздем стройки стала молодежная бригада монтажников Валентина Михеева. Сам бригадир — молодой, насмешливый — держался уверенно и независимо. Да и все монтажники как-то по-особому ходили по стройке, даже цепи на их монтажных поясах позвякивали с особым шиком. Но и работать, надо сказать, они умели.

Невозможно было оторвать от них глаз, когда в выси яркого весеннего неба они принимали огромные стеновые панели, подаваемые башенным краном, и, чудом держась за что-то там вверху, устанавливали их и прихватывали короткими вспышками электросварки. Люди, такие уверенные и спокойные среди переплетений металла и бетона, казались мне необыкновенными.

Такая работа, я чувствовал, мне пока не по силам, да монтажники, наверно, и не взяли бы меня к себе, я догадывался об этом и не просился пока к ним.

Когда я сказал дома, что подумываю вот, не стать ли монтажником, мама осторожно спросила:

— А что это такое?

Я, видно, объяснил как-то неуклюже, потому что мама и Ольга запротестовали в один голос:

— Разобьется, ты рассеянный!

— Схватишь на ветру простуду…

В общем, до монтажника я не дорос. А другие строительные профессии казались мне неинтересными.

Обедать мы с Хониным ходили в железнодорожный буфет. Туда изредка привозили горячие щи, но второе всегда было холодным. Ни воды, ни соков мы там не видели, зато всегда в изобилии были вина и водка.

Буфетчица разговаривала с рабочими покровительственно, как будто учила уму-разуму. В буфете было грязно, душно. Немытые, засиженные мухами окна не открывались.

Но однажды буфет преобразился. Видно, побывали общественные контролеры или какая-то санитарная комиссия — на вымытом полу появилась ковровая дорожка, на столах чистые скатерки, и что более всего удивило наших строителей, бумажные салфетки в чистых стаканах и кусок мыла возле умывальника.

Все удивленно озирались, с удовольствием усаживались за столики, обедали осторожно, стараясь не насорить.

Когда в черной засаленной спецовке вошел бульдозерист Беленький, буфетчица беспокойно оглянулась на чистые столы и ковровую дорожку.

Беленький остановился в дверях, снял кепку и воскликнул:

— М-м-мать честная! К-к-как на п-п-пасху! — Он немного заикался. Особенно, когда был возбужден.

Взяв хлеба, колбасы и стакан чая, он присел на корточки у стены возле двери.

— Вот молодец, — похвалила его буфетчица. — Только к стене-то не прислоняйся.

Беленький отодвинулся от стены, но на ней уже четко отпечаталась его спина.

— И чтой-то это ты как трубочист всю дорогу! — разозлилась буфетчица. — На всей стройке нет такого грязного, как ты. Мордой, что ли, работаешь?

Рабочие за столиками притихли.

— Д-должность т-такая, — пытался отшутиться Беленький. Этот человек никогда ни с кем не скандалил.

Не знаю, как в этот момент у меня вырвалось:

— Его-то грязь ненадолго, до бани…

Буфетчица среди воцарившейся тишины в упор посмотрела на меня тяжелым взглядом, но ничего не ответила, лишь быстрее заработал в ее руке длинный нож, резавший колбасу.

Хонин нахмурился и с заметным раздражением вертел в пальцах вилку, словно не знал, что с ней делать.

— Тебе больше всех надо? — глухо спросил он.

А рабочие долго еще поглядывали то на меня, то на буфетчицу. Некоторые ухмылялись.

Я до этого не раз замечал, что Хонин часто оставался в буфете, когда все уходили. Не ускользнуло от меня и то, что буфетчица никогда не спешила кинуть Хонину сдачу. Когда он говорил с ней, она розовела и забывала про очередь. Даже злившая меня привычка Хонина давить всюду окурки ничуть не раздражала ее. А окурки он давил на столах и стульях в буфете, на стенах, на фундаментных блоках. Сначала осторожно пускал струйку слюны — гасил папироску, — потом с силой ввинчивал ее куда придется. И окурок прочно прикипал.

5

С Хониным я работал уже полмесяца. На стройке он держался в стороне от других, и работа была у него невидная. Скоро я понял, что и не хотел он быть видным. «Этот сам по себе», — говорили о нем. Никого он особенно не раздражал, да и нравиться, пожалуй, мало кому нравился.

У других стропальщиков дел всегда хватало — не та, так другая работа. Хонин же делал лишь то, что обязан был делать. Он досконально знал свои обязанности: подцепил крючья башенного крана к бадье с раствором или к петлям плиты и — покуривай. Он умел незаметно уходить от сложной или тяжелой работы и, подмигнув, говорил мне на ухо: «Учись». Объяснял, что много на себя берут только дураки.

Он всегда ходил подтянутый и опрятный, никогда не избеган, не замотан. Только и заботы было — клеиться к девчатам. Это он умел…

Пришли недавно на стройку шестеро новых девчонок. Он сразу углядел одну и стал крутиться возле нее: то кинет в рукавичку песку, то в дверях притиснет. Девчонка вспыхивала, лицо ее покрывалось летучими розовыми пятнами.

Я с интересом наблюдал за ним в те минуты, когда Хонину казалось, что он и впрямь «сам по себе». Еще в школе для меня не было более увлекательного занятия, чем разгадывать непонятное в людях.