Чтение онлайн

— Летучие фракции ещё хуже, чем шлак, — возвестил он.

— Какие ещё летучие фракции?

— Ну, это… доменная пыль. Это называется летучие фракции. Её спекают в большие шлакоблоки, потом крошат и использует в качестве заполнителя. Эта дрянь выделяет больше излучения, чем шлаки. Относительно шлаков… Картина такая… Минутку. А, вот оно! В природе существует излучение как таковое, понимаете, космическое, из почвы и всякое другое…

— Из какой почвы?

— О Господи, не знаю какой, всякой. В земле находятся радиоактивные элементы, и от них идёт излучение. Короче говоря, в природе человек подвергается излучению и в течение тридцати лет получает три и семь десятых единицы…

— Каких единиц?

— А тебе не один черт? Каких-то там единиц. А от проживания в шлакобетоне, тоже в течение тридцати лет, — от двух с половиной до трех и шести десятых. Считай — ещё столько же. От пыли он получает на одну четвёртую больше. Только всего и выдоил из специалистов.

— И что дальше?

— А что должно быть дальше?

— Ну как это что! Как это действует? Сразу кондрашка хватит или через тридцать лет?

— Похоже, никто понятия не имеет. Сказали: по-разному. Однако те, кого тридцать лет спустя обследовали, все ещё относились к живым…

— И хорошо себя чувствовали?

— О том, что плохо, не говорилось. Кстати! А как коровы? Ты проведал коров в своём хлеву? Ты там был?

Януш, который сидел лицом к своему кульману и спиной к Каролеку, вздохнул и повернул стул боком.

— Был, как не быть…

— И что? Как там эти бурёнки растут?

— Как бурёнки, не знаю. Но шампиньоны — просто замечательно.

— Как это — шампиньоны?

— А так. Коров в этом хлеву не наблюдается и никогда не наблюдалось. Можно сказать, коровья нога туда не ступала. Проект заказал производственный кооператив, который распался как раз к моменту окончания строительства. Имущество разделили, хлев достался одному шустрому типу, и того озарило, что шампиньоны — куда более прибыльная вещь.

— Побойся Бога, коровник на четыреста коров!… — с ужасом воскликнул Каролек.

— Плюс все, что положено. Конвейеры для подачи корма, автоматические мойки, родильные боксы, как в правительственной клинике… Как оказалось, шампиньонам все это барахло не помеха. Они уже принесли шустрому типу виллу и две машины, из них одна — белый «мерседес». У меня там просто язык отнялся, а он, владелец этот, мне все объяснял. На кой ему коровы и свиньи? Для него, дескать, не проблема быстренько за молоком и мясом в город смотаться, у него блат тем более — управляющий магазином «Деликатесы». А шампиньон есть не просит. В доказательство ссылался на одно соседнее хозяйство, где сено сгнило, потому что его никто не ворошил…

— И что это должно доказывать?

— Что двужильным надо быть, чтобы в коровнике работать. Никто, мол, просто не справляется. Он всю деревню заодно охаял: у соседа, говорит, поросята насмерть замёрзли, потому что растил их в амбаре, а в амбаре по определению сквозняки должны гулять. Там, понимаешь, когда кооператив распался, каждый что-нибудь урвал от общего пирога, ему вот хлев достался, а другому одни амбары. Так этот сосед своё хозяйство уже продал, а покупатель тоже особенно утруждать себя не станет. Он овец собирается разводить.

— А овчарня?

— Один амбар под неё перестраивает. Это у поросят шубы нет, а овца в дублёнке. Выдержит.

— У тебя весьма поучительная экскурсия получилась, — заметил Каролек, придя в себя от лавины сведений. — И это портрет обычной деревни?

— Понятия не имею. В деревне сто лет не был. Одним словом, насчёт воздействия шлакобетона на коровий организм я знаю столько же, сколько и раньше. Добро, хоть у тебя какие-то результаты.

— Мои результаты говорят: в пятницу мы крепко переборщили. Двойная доза против фоновой, природной — это не может быть настолько вредно. Как хотите, я себя убийцей не чувствую.

— В таком случае и я не чувствую. Зато начинаю чувствовать себя жертвой…

— Нет-нет, панове, — вмешался зловещим голосом Лесь. — Не шарахайтесь из стороны в сторону. Нельзя смотреть на это сквозь розовые очки. Нельзя, нельзя.

Януш и Каролек немедленно заинтересовались. Лесь оторвал взгляд от приколотого к кульману чертежа и оглядел всех загадочным взором.

— Панели панелями, — заявил он, — шлаки шлаками. А больше всего вреден полихлорвинил.

— А ты почём знаешь?

— Сантехник сказал!

— Какой такой сантехник?

— Обыкновенный. У меня раковина протекала, он в субботу приходил уплотнитель ставить. Мы и поболтали на разные темы. Сантехник говорит, что убийственнее всего полихлорвинил. Потому что канцерогенный.

— Ну, сказать-то что угодно можно, — рассердился Януш. — Он тебе это доказал? Ты проверил?

— Проверил. Позвонил своей двоюродной невестке…

— А это что за такое — двоюродная невестка? — поинтересовался Каролек.

— Двоюродная сестра моей жены. Она занимается чем-то там насчёт питания. Не знаю точно, но диссертацию она из этого слепила. Так вот, хомяки…

Он на миг замолчал, посмотрел на свой чертёж и что-то исправил.

— Так вот, представьте себе, — продолжал он медленно и рассеянно, — хомяки, которых держали в клетках из полихлорвинила… все как один заболели нервным расстройством…

— А какое отношение это имеет к раку? — недоверчиво спросил Каролек.

— К раку — никакого. Кроме этого, у них ещё что-то заболело, кажется, щитовидка. Но зато хомяки, которые жизнь коротали в клетках из шлакобетона, заработали язву желудка. Тоже к раку отношения не имеет…

Януш и Каролек молча уставились на него, пытаясь увязать полученные сведения с прежней информацией.

— А люди?… — неуверенно промямлил Каролек.

— Что люди?

— Ну, люди в клетках…

— Людей в клетках пока что не держали. Но человек и хомяк — почти одно и то же, разве нет? Тоже млекопитающее, хрупкое создание, и даже черты характера у нас похожи. Из этого можно делать выводы.

Януш лихорадочно старался привести мысли в порядок.

— Ну дела, погоди, ты сказал — невроз и язва желудка. А где тут рак?