Действующие лица и исполнители
Шрифт:
— Петруша?… — Иван Максимович прислушался к звуку своего голоса. — Это звучит очень ласково.
— И все-таки я не могу представить себе, чтобы Всеволода Эмильевича Мейерхольда у него в театре звали Севочкой. Хоть это тоже звучит не грубо. Или чтобы Владимира Ивановича Немировича-Данченко называли Володенькой… Не представляю себе!
— Да, это трудно себе представить.
— По-моему, невозможно! — Николай Николаевич встал и заходил по комнате. От одной стены до другой он делал не более трех шагов. — Все эти факты сами по себе не имеют большого значения. Но в сумме с другими (подобными же!) они создают атмосферу клуба или Дома культуры. Одним словом, непрофессиональную, самодеятельную атмосферу. А самодеятельность в применении к профессионалам знаете как называется?
— Как, интересно?
— Дилетантством. Это опасное заболевание. — Вам кажется, что наш театр… болен?
— Нет еще. Но профилактика заболеваний всегда предпочтительней их лечения.
— Профилактику надо начать с меня. Я ведь главный носитель вирусов…
Иван Максимович произнес это серьезно, задумчиво.
— Я бы вас так никогда не назвал! Вы — создатель этого коллектива и пользуетесь, как говорится, вполне заслуженным авторитетом. Вам подражают…
— Мне?
— Вам, Иван Максимович. Вам! И это, мне думается, надо учитывать. Вот Зина Балабанова, например… Ведущая актриса! Она должна быть для зрителей кумиром. Загадкой, непостижимостью… А она приглашает их к себе на чай и спрашивает, какие у них возникли критические замечания. Устраивает дома конференции юных зрителей. Я знаю, потому что живу на той же площадке. Это уж даже не клуб. А Дом пионеров… Детство какое-то!
— Вы бы ей об этом сказали.
— Я сказал.
— А она?
— Ответила мне: «Я не сомневаюсь, что встречаться со зрителями — это хорошо, а не плохо».
— И все?
— И все!
Зина знала, что всякий уважающий себя человек обязательно должен в чем-нибудь сомневаться. Но у Зины, к сожалению, почти никаких сомнений не возникало. «Я не сомневаюсь, что поступаю правильно», — говорила она. А если ошибалась, то говорила: «Я не сомневаюсь, что поступила неправильно!»
Зина знала также, что нормальные люди не высказывают вслух все, что думают. Особенно если речь идет о спорных и острых проблемах. Но именно в этих случаях Зина думала вслух.
«Какая ужасная прямолинейность!» — говорили ей. А она никак не могла понять, почему прямая линия хуже ломаной. «Что на уме, то и на языке!…» — сетовали по ее адресу. А она не понимала, почему на уме должно быть одно, а на языке что-то другое.
«Все в лоб! Все в лоб!» — упрекали ее. «Вот и хорошо: быстрее дойдет!» — отвечала Зина.
Год назад, когда происходила первая встреча Николая Николаевича Патова с коллективом ТЮЗа, Зина поднялась и сказала:
— Вам будет трудно. Потому что мы все очень любили Петра Васильевича.
Кто-то хихикнул… Зина повернулась в ту сторону и добавила:
— И я тоже его очень любила.
— Это меня радует! — торжественно произнес Николай Николаевич. — Коллектив, который благодарен своему режиссеру, подобен детям, которые благодарны своим родителям. То и другое бывает не часто.
Зал проникся к нему доверием.
— Как-то ты резко! — сказал Зине секретарь комитета комсомола Костя Чичкун, когда встреча с главным режиссером закончилась.
Зина вытаращила на него свои изумленные детские глаза.
— Резко? Наоборот! Я предупредила его. — Она повернулась к главному режиссеру: — Разве я обидела вас?
— Когда это кончится?! — простонала Галя Бойкова, которую в театре называли «поющей актрисой». У нее было и более длинное прозвище: «Так пойди же попляши!»
Николай Николаевич галантно нагнулся и взял Зину под руку.
— В жизни вы непосредственны, как на сцене. Это очень приятно! Тем более что мы с вами будем соседями. Я въезжаю в квартиру Петра Васильевича.
— Да ну?! — Зина вытаращила свои немигающие глаза.
Через несколько дней, возвращаясь домой после спектакля, Зина увидела у подъезда грузовик с крытым верхом. Николай Николаевич и девушка в расклешенных брюках и пестрой блузке тащили массивную крышку старинного письменного стола. Зина бросилась помогать.
— Что же вы сами?! — воскликнула она, тоже хватаясь за старинную крышку. — Надо было сообщить в театр. Мы бы все вместе…
— Это папины отклонения! — объяснила девушка в брюках.
— Вот вы и познакомились с моей дочерью, — сказал Николай Николаевич. — Давайте-ка отдохнем…
Крышку прислонили к стене. И дочь Патова представилась:
— Лера.
— А это Зинаида Балабанова! — торжественно, как со сцены, представил Зину Николай Николаевич. — Актриса нашего театра!
Лера внимательно и недоверчиво взглянула на Зину.
— Я играю девчонок, — сказала та. И опять набросилась на Патова: — Что же вы нам не сказали?! Когда уезжал Петр Васильевич, мы погрузили его и тут… и на станции.
— Он имел право на ваши заботы. А я этого права еще не имею.
— Понесли крышку! — сказала Лера.
— Она этого не понимает. — Патов кивнул на дочь. — Узнавание актерами главного режиссера не может начинаться с его корзин, матрацев и кухонных принадлежностей. Есть грузчик, шофер… Они нам помогут.
— И я!
— Что ж, соседи должны помогать друг другу, — согласился Патов. — Это положено.
Словно выбивая чечетку, скатился по лестнице грузчик и один схватил доску, которую только что они тащили втроем. Николай Николаевич, Лера и Зина вернулись на улицу и взяли по чемодану. Предварительно Патов определил вес каждого из них и взял самый тяжелый.
Дверь квартиры была открыта. Но Зина остановилась и поставила чемодан на площадку. Каждый день она видела эту дверь и даже вынимала из почтового ящика письма, которые все еще приходили на имя Петра Васильевича. Она пересылала их в далекий южный город, куда он уехал… Ей казалось, что, может быть, он вернется: не сможет жить без их театра и приедет. Теперь все становилось абсолютно определенным и окончательным. Это чувство неотвратимой определенности возникло у нее в тот день, когда Николай Николаевич знакомился с их коллективом. Но еще острее оно стало сейчас.