Чтение онлайн

Танел кивнул примирительно.

Они пошли все вместе, обнявшись. Пес Танела весело прыгал то впереди, то позади.

Паула сидела на камне, но ее грустные глаза следили за парнями, и мысленно она была рядом с ними.

В конце лета пришли двое мужчин и провели в дом свет.

Во дворе под столбом стояла Кади в большом цветастом переднике и смотрела вверх, как провода тянулись под стреху. Потом заторопилась в комнату, разогрела сковороду, выставила на стол бутылку водки и сига однодневной засолки. У Кади было несколько способов засолки сига. Она начиняла брюшко рыбы лавровым листом, перцем и гвоздикой, солью и сахаром и пеленала ее, как мумию, в льняную материю, обматывала еще веревкой и клала на спинку, брюшком кверху, чтобы рассол не вытек. И теперь белое мясо переливалось, как перламутр, и таяло во рту. Подобная закуска была для горожан не меньшим событием, чем для Кади электричество в дому.

И Кади сказала:

— Такую радость необходимо обмыть!

Она налила мужчинам и выпила сама.

У одного парня сразу же оказалась в руках маленькая губная гармоника, и он спросил, какую польку Кади хочет заказать. Но Кади не хотела польки.

— Опусы я не умею, — сказал парень. — Могу только исполнить Бетховена Людика «Полное молчание».

Но Кади требовала самые модные вещи и даже напела парню начало:

— У тебя, мамаша, западная ориентация, — улыбнулся электрик. — Может, ты и твиста хочешь?

— А ну давай, — сказала Кади с готовностью.

Тогда другой электрик сделал пару обезьяньих движений, его руки болтались, почти касаясь пола, и заорал, выпятив подбородок:

— Люблю веселых ребят, — одобрительно сказала Кади.

Саале к ним не присоединилась — на столе ведь стояла водка…

Только когда мужчины ушли, Саале вышла в большую комнату и стала, опершись о стену. Кади, немного навеселе, держала палец на выключателе и нажала его. Над столом загорелась лампочка. Кади по-детски рассмеялась, и ее радость растрогала Саале. Они по очереди нажимали на кнопку выключателя, и это безгранично веселило обеих.

На улице уже смеркалось, и непосвященному человеку могло показаться удивительным, что в окнах Кадиного дома поминутно свет сменяется темнотой, словно между ними идет яростная борьба.

Эстонские белые ночи прошли.

Репейники поднялись в рост человека, и заросли крапивы пылили. Все краски стали блеклыми и серьезными, только вереск цвел розово и радостно.

Но море еще раз показало свою грубую ярость и силу и до утра не дало уснуть тем, кто жил в доме, стоявшем на самом берегу. Накануне вечером, когда солнце уходило в море, песок стал красным, а трава — черной; птицы пронзительно кричали, и в тишине чувствовалась угроза. А ночью волны начали буянить, — лишь море может так беспричинно бушевать и реветь так жалобно. На другой день в полдень море утомилось и стало полусонным. А Кади нашла на земле птицу, ударившуюся об окно. Она лежала в беспамятстве.

Берег был весь в морской тине и обломках досок, веток, бревен. Кади и Саале подтащили их по песку к дому, потому что зимой любая деревяшка годится в топливо.

И Саале вспомнилось, что ее мама, презиравшая так плохо устроенную земную жизнь и запрещавшая Саале любить ее, сама совсем не хотела уходить из этой жизни.

Тишина печалила берег. Кривые сосны поскрипывали.

— Что с тобой сегодня? — спросил Танел.

— Ничего, — ответила Саале и движением плеча отстранила его руку, пытавшуюся обнять ее. — Помнишь, — спросила Саале, — что ты мне тогда сказал в городе, в кафе?

— Да, — ответил Танел сразу же. — Помню, конечно. Ты хочешь, чтобы я это повторил?

Парень был очень серьезным!

— Танел, — сказала Саале грустно, — но если мы поженимся и у нас будет ребенок?

— Вполне может случиться, — сказал Танел,

— И значит, я должна все время жить в страхе?

Но Танел не понимал.

— Бог меня обязательно покарает, — заверяла Саале. — Он может забрать у меня ребенка.

Говоря это, девушка боролась со слезами.

— И ты yжe заранее думаешь о таких жутких вещах! — рассердился Танел.

— Да, Танел, — призналась Саале.

Они расстались хмуро.

Саале была подавлена. И именно теперь, когда она осознала ценность жизни, Танел не сумел заглянуть в ее Душу.

И Саале подумала: любить не учат, каждый должен сам уметь любить.

После шторма похолодало, и море сделалось серым. Между засольным помещением и холодильником дул сильный ветер. На опустевшей территории цеха встречались редкие одинокие фигуры: какой-нибудь конторщик с бумагами в руке. Только один маленький мальчишка сидел во дворе на пустой бочке и бил по ней пятками. Как по барабану.

Паула встретила во дворе Саале, прошла мимо нее, но через несколько шагов остановилась, оглянулась и сказала!

— Слушай, иди сюда. Я тебе скажу что-то.

Саале обернулась и тоже остановилась. Но ни одна из них не сделала и шагу навстречу другой.

— Чего тебе? — спросила Саале.

В лице Паулы не было ни малейшей враждебности, скорее оно было грустным. Саале изумило, что у нее такие безутешные, пустые глаза и что она такая красивая.

— Мне нравится Танел, но Танел меня не любит, — сказала Паула просто. — Тогда я подумала, что он любит тебя. Но и тебя он не любит. Я слыхала, он говорил с ребятами, что хочет привлечь тебя на свою сторону. Чтобы ты отказалась от религии.

— Врешь ты, — оказала Саале снисходительно.

Паула улыбнулась и покачала головой.

— Я давно хотела тебе это сказать, да все случая не было. Ты не знаешь Танела. Он просто хороший парень… Со всеми одинаково добрый. Теперь я понимаю, что он и ко мне был только добр…

Саале, крепясь, зло смотрела в землю и ответила скупо:

— Я не верю, что Танел так сказал про меня,

— Спроси у него самого. — Паула улыбнулась, но не злорадно.

— Ты врешь! — крикнула Саале с гневом.