Девочка из города (сборник)
Шрифт:
Таиска, Романок и Валентинка глядели на Грушу, глядели друг на друга. Смутное сознание, что получилось как-то неладно, охватило их. А что же плохого, если на белом столешнике будут красные цветы? Но вот Груша говорит: «Попадет!»
Груша вздернула пухлую верхнюю губу и сказала:
– Только, чур, меня не припутывать. Сами заварили кашу, сами и расхлебывайте.
– А я и не заваривал, – сказал Романок, – я только глядел.
– А что же, я заваривала, да? – закричала Таиска. – Я мою посуду и мою! И никаких цветов я на столешнике не делаю!
– Городская, а баловная! – строго сказала Груша. – Ишь что сбаловала!
И ушла в горницу.
У Валентинки сразу пропала вся радость. Она вытащила из своей желтой сумочки носовой платок и попробовала потихоньку стереть краску. Но краска была масляная, она не стиралась. Сердце Валентинки сжалось от страха и горя. Что она наделала! Зачем она послушалась Таиску? Что теперь скажет мать, что она скажет матери?
Валентинка спрятала баночку с краской и села в уголок. Скрип снега за окном, стук во дворе, чей-нибудь громкий голос на улице – все заставляло ее вздрагивать: мать идет!
И потом – дед. Что скажет дед, когда это увидит?
«Может, у вас в городе можно портить скатерти, ну а уж у нас этого нельзя! Таких барышень нам здесь не надо!» – вот что он скажет, наверно.
Может быть, полчаса прошло, может быть, час. Послышались шаги на крыльце, скрипнула дверь в сенях, и в избу вошла мать. Необычная тишина показалась ей странной. Она внимательно поглядела кругом.
– Это что такое?! – сердито закричала она, увидев разрисованную печку. – Это что за озорство такое?!
Взглянув на Таиску, она всплеснула руками:
– Ах ты чучело-чумичело! Ну погляди, на кого же ты похожа? Вся в саже! А руки! А платье!
Увидев красные цветы на белом столешнике, мать даже покраснела:
– Батюшки мои! Да что же это, в самом деле? Из избы выйти нельзя! Кто это намалевал, а? Кто?
Все трое смущенно поглядывали друг на друга. Только одна Груша спокойно и весело стояла у дверей горницы.
– Что, натворили подарочков?
Мать выдернула из веника прут:
– А ну-ка, Таиска, иди сюда, я тебя березовой кашей угощу! Я тебя научу, как цветы малевать на столешниках!
– Это не я! – крикнула Таиска.
– Это я намалевала… – тихо сказала Валентинка.
– Ты? – удивилась мать. – Ты? А кто тебя научил?
Валентинка взглянула на Таиску, встретила ее испуганные глаза и опустила ресницы:
– Никто не научил. Я сама хотела…
Мать, еще рассерженная, стояла, похлопывая хворостинкой по скамейке. У нее не поднималась рука отстегать Валентинку. Ну как ее тронуть, когда она и так вся дрожит? А с другой стороны, тем ребятам обидно: ведь Таиску-то она за то же самое отстегала бы.
– Это я хотела тебе подарок… – сказала Валентинка. – Мы все хотели тебе подарки подарить!
– Подарки! Какие подарки?
– Ну… Вот Романок для тебя танки нарисовал. А Таиска всю посуду вымыла. А я… я думала, с цветами красивее. Это мы такие подарки придумали, ведь ты же именинница сегодня!
У матери разошлись сведенные брови. Ей даже стало стыдно, что она так расходилась, не узнав, в чем дело. И она была рада, что не нужно никого ругать и наказывать. Она села на лавку, отбросила хворостину и засмеялась. В это время вошел дед.
– Отец, ты взгляни-ка! – со смехом сказала она деду. – Ты взгляни, пожалуйста, каких подарков они мне надарили: и танков целую бригаду, и чистых кринок, и алых цветов… Ой, батюшки! Ну что за ребята у меня – одна радость!
Потом пригляделась к столешнику и добавила:
– А знаете, ребятишки, с этими цветами и вправду красивее!
Снова мир и веселье поселились в избе. Только одна Груша была не в духе. Она так и не успела придумать подарка для матери.
Гости пьют чай с лепешками и осуждают мать
В сумерки, после того как убрали скотину, к матери пришли гости. Стол был накрыт, кипел самовар, и лепешки красовались в широком блюде.
Первой ввалилась в избу толстая тетка Марья в широком сборчатом полушубке. Она размашисто перекрестилась на передний угол и, по старинному обычаю, отвесила поклоны – сначала деду, затем матери. Потом разделась, но оставила на плечах большой пестрый платок. И Валентинке сразу вспомнилась ватная грелка-баба, которую мама сажала на горячий чайник.
Тетка Марья посмотрела на ребят и зычно спросила:
– Живы, пострелы?
– Живы! – крикнула Таиска.
– А новенькая-то у вас где? Приемыш-то?
Романок ткнул Валентинку пальцем:
– Вот она!
Валентинка покраснела и опустила глаза.
– Да-а… – неодобрительно протянула тетка Марья. – Ничего бы девчонка, да уж больно тоща. Ишь ножки-то какие тоненькие!.. Ну куда же в деревню такую? Ни на воз подать, ни с воза принять…
– Вот и я так-то говорю, – отозвался дед. – В деревне жить – на земле работать. А землю, братцы, любить надо. Ну, а где ж ей! Барышня!
В избу вошла еще одна гостья, бабка Устинья, высокая старуха, сухощавая, подобранная. Она поклонилась хозяевам и, поджав тонкие губы, уставилась на Валентинку:
– Эту девчонку-то взяли?
– Эту, – ответила мать.
– М-м… Ну и что ж вы с ней делать будете?
– А что делать? Пусть растет!
– Растет-то растет. Да что из нее вырастет? Ни отца ее ты не знаешь, ни матери. А что они за люди были? Может, хорошие, а может, и не очень…
Валентинка взглянула на бабку Устинью и снова опустила ресницы.