Чтение онлайн

Сексуальную революцию в классе совершили Владик Андросов и Марианна Козлова. Именно про нее Вахрамеев через пару недель после начала учебного года принес Мирошкину и остальным ребятам волнующее известие, что «Коза уже не девочка». Родители твердого троечника и заядлого футболиста Андросова, работавшие, как и у большинства одноклассников, на «Башмачке», не имели дачи, никуда никогда в отпуск не ездили и считали, что их дети (у Андросова было еще два брата) могут чудесно провести каникулы в Заболотске. О чем думали преисполненные гордости родители Козловой, отец которой являлся директором дворца пионеров, неизвестно, но их девочка, отправившись на каникулы, в один прекрасный день оказалась в городском парке на скамейке рядом с Андросовым. Кто из них кого туда пригласил, Вахрамеев толком не знал. Но зато из его рассказа следовало, что через пару встреч сидеть на скамейках молодым людям разонравилось, и Марианна пригласила Владика к себе домой, где как раз не было родителей. Там «Дрон и переспал с Козой». Новость эта ошеломила Андрея. В глубине души он завидовал Владику. Не то чтобы он одобрил выбор одноклассника. Козлова Андрею совсем не нравилась. Маленькая, тщедушная, безгрудая, с лицом желтого цвета, кривыми зубами и ногами, Коза была совсем не в его вкусе. А между тем они с Дроном разыгрывали семейную пару, девицы даже поддразнивали ее, называя «Андросовой», что она принимала благосклонно. Связь, в которую вступили эти молодые люди, резко изменила их статус в глазах окружающих, подняла самомнение. Именно этим можно было объяснить то, что видный из себя Андросов польстился на такое убожество, как Козлова. Вскоре еще некоторые девицы завели себе кавалеров из школьных хулиганов или просто ребят, учившихся в более старших классах или ПТУ. Они как будто бы решили принять участие в забеге, силясь догнать Козлову. Но на дистанции вдруг возник новый лидер, оставивший далеко позади даже «передовую» Козу.

В конце сентября в классе появилась новая, весьма привлекательная девочка. Звали ее Таня Щеголькова. Хотя она не была также ярко выкрашена и накрашена, как ее новые одноклассницы, было в Щегольковой что-то, выделявшее из остальных, делавшее взрослее, что ли. Андрей скоро понял что. То был ее взгляд, какой-то оценивающий, все понимающий и жесткий. Поначалу она исправно посещала занятия, но потом исчезла до конца четверти. Вскоре стало известно, что Таня перешла из другой школы неспроста, она была оставлена на второй год по неуспеваемости, но посещать занятия в новом году не стала. В то время на школы возлагалась негласная обязанность дотянуть всех учеников до окончания восьмого класса. Поэтому где-то в городском управлении образования было решено заставить Щеголькову доучиться, поменяв девушке место обучения и припугнув ее при помощи милиции (с этой стороны в ее биографии тоже не все было чисто). Усилия взрослых, судя по всему, не принесли нужного результата. В школе уже начали беспокоиться, и тут вдруг Щеголькова возникла на пороге класса. Как показалось ученикам, учителя сделали вид, что ничего особенного не произошло. И это привлекло к странной ученице еще большее внимание сверстников. Вокруг нее сгруппировался кружок подруг-наперсниц из Козы, Кумы и еще пары-тройки наиболее раскрепощенных девочек. И Щеголькова вдруг тоже начала проявлять интерес к окружающим. На перемене она сидела на подоконнике, в кругу своих фавориток, и, осматривая мальчиков из класса, задавала девочкам какие-то вопросы, одновременно не сводя с объекта изучения пристального взгляда. Девочки шептали ей ответы, после чего Таня бросала им вполголоса реплики, заставлявшие тех смущенно хихикать. Как-то и Андрей ощутил на себе тот изучающий взгляд загадочной девушки. Он видел — Кукушкина что-то ей рассказывала, смущенно улыбаясь, но реакция Тани удивила девок. Она промолчала. Во время урока Щеголькова села за парту позади Андрея, согнав оттуда кого-то из девиц. Весь урок он чувствовал на себе ее пристальный взгляд. Это ему льстило и волновало. Андрей втайне считал себя красивым парнем, к тому же неплохо физически развитым — сказывалось то, что он вырос в семье военного, где турник и брусья всегда считались необходимым элементом времяпрепровождения. Но чтобы вот так — взять и заслужить внимание этой «королевы»! После уроков оказалось, что они вышли с Щегольковой из школы одновременно и пошли в одном направлении. Это было странно, ведь Андрей знал — ей нужно идти совсем в другую сторону. А между тем она все шла и шла за ним, и Мирошкин чувствовал ее взгляд, тот самый, направленный ему в спину. Ноги его дрожали, ладони потели, сердце было готово выскочить из груди. Но он упрямо шел к дому и не оборачивался. Дойдя до подъезда, открыл дверь и только тут взглянул на Таню. Она стояла в метрах двадцати от него, смотрела в глаза и улыбалась. Она чего-то ждала. Наверное, ему следовало помахать ей рукой, что-то сказать. Вахмурка или Дрон наверняка так бы и поступили, и тогда… Кто знает, что бы с ним произошло тогда?! Но Андрей так разволновался и даже где-то испугался, что ничего не сделал. Он медленно повернул голову, вошел в подъезд и начал подниматься по лестнице (у них в доме не было лифта). Войдя в квартиру, Андрей выглянул в окно. Таня сидела на детской площадке и курила. В какой-то момент она подняла глаза и, казалось, посмотрела прямо на него. Андрей сразу отошел в глубь комнаты. Выкурив сигарету, Щеголькова поднялась со скамьи и ушла.

Больше он ее никогда не видел. Из школы она опять исчезла, не получив ни одной оценки за первую четверть. Уже подходила к концу вторая, когда всезнающий Вахрамеев начал рассказывать, как Александр Владленович позвонил домой Тане, и та, пьяная, послала его матом. Тогда на другой день решил позвонить сам директор школы. «А там трубку берет мать Щегольковой, тоже пьяная в жопу, и заявляет, что Танечка подойти не сможет, так как они всю ночь что-то отмечали, а теперь с Танечки только что мужик слез, и она пока встать не может», — сообщал шокирующие вести Мишка. Ему верили и не верили. Но все-таки какие-то усилия школа предприняла, и Щеголькова появилась в третий раз. Андрей с ней не встретился — он простудился и сидел дома. Приход Тани в школу совпал с диспансеризацией, и она вместе со всеми девицами отправилась в поликлинику. Ни одного специалиста Щеголькова не прошла, а в школу вместо нее пришел следователь. Оказалось, сидя в поликлинике, не терявшая времени зря ученица присмотрела себе сапоги, лежавшие в пакете рядом с их хозяйкой, как и все ожидавшей в очереди приема врача. Козлова и Кукушкина отвлекли даму, а Щеголькова, присевшая на соседний стул, взяла обувку и вышла на улицу. Поймали ее быстро. Что с ней сталось, Мирошкин не знал. А вот судьба Козловой и Кукушкиной была вынесена на собрание класса. Обе девицы рыдали, размазывая краску по лицу, за них говорила мать Козы, с одной стороны, умолявшая класс поручиться за «девочек», а с другой — посматривавшая на всех присутствующих с величайшим презрением. Дело против них замяли. Следствие согласилось с тем, что обе девушки находились под влиянием Щегольковой, которая их запугала. Андрей долго еще вспоминал взгляд Тани у подъезда. Девушка осталась для него загадкой. Чего она хотела от Андрея? Иногда его воображение рисовало смелые картины, как он приходит Тане «на помощь», «протягивает ей руку дружбы», «вытягивает из болота» и т. д. Правда, вся эта «помощь» в его мечтах заканчивалась тем, что он занимался со спасенной и благодарной за это девушкой сексом…

Учиться дальше захотело так мало народа, что из трех восьмых классов набрали всего один девятый. В ПТУ ушли и Дрон, и Вахмурка, и Кума, и Коза, расставшаяся к тому времени со своей первой любовью, и все прочие девицы, которых за прическу мирошкинская мама называла «дикой перекисью». Мало кому в конце 80-х хотелось пыхтеть еще два класса в школе, потом поступать в институт и получать высшее образование. В стране, где человек с этим образованием зачастую получал гораздо меньшую зарплату, чем простой рабочий, где уже процветали и недавно народившиеся кооперативы, изготавливавшие «варенку», и вполне традиционные магазины, автосервисы и парикмахерские, учиться стало непрестижно. Мирошкин был из тех немногих, кто выбрал для себя эту стезю. Класс получился пестрым по составу, недружным. Всех объединяло только желание доучиться до окончания школы и разойтись в разные стороны, чтобы больше не встречаться вновь. Атмосфера вновь стала вполне «детская» — «взрослые», озабоченные юноши и девушки покинули школу. Никакой большой юношеской любви у Андрея так и не было. За последующие два года учебы он избирал объектом своего интереса в общей сложности трех-четырех одноклассниц, но не делал попыток войти с ними в какие-то близкие отношения. Каждое очередное свое увлечение он переживал внутри себя, достаточно быстро, снимая напряжение мастурбацией. Его не интересовало в этих девушках ничего, кроме того, что он мысленно представлял их в разных соблазнительных позах, более или менее раздетыми и всегда страстно ему отдающимися. Их внутренний мир его не занимал вовсе, Андрей хотел получать от женщин вполне конкретные вещи, причем получать с минимальными потерями для себя и как можно быстрее. Его мучила мысль, что он, сложись обстоятельства иначе, уже мог испытать «это» в пионерском лагере или с Щегольковой — не возьми его родители шесть соток, заведи он тогда, у подъезда, разговор с Таней… Впрочем, ничего «такого» с ним могло и не случиться ни там, ни тут, все это были бесплодные фантазии, но они возвышали Андрея в собственных глазах, одновременно убивая в нем все то, на чем строится романтическое отношение к женщине. Он не ждал и не хотел никакой другой любви, кроме плотской, и все надежды в этом отношении возлагал на ленинский педагогический институт, поступление в который должно было стать началом нового этапа в жизни, в том числе и сексуальной.

Поначалу казалось, что его надежды быстро оправдаются. Даже сдержанный Иван Николаевич, решив проводить сына на первый экзамен — «мало ли что, все-таки в Москву едет, электричка, метро», — был поражен тем количеством девиц, которые столпились на первом этаже институтского корпуса на Юго-Западе Москвы, собираясь вместе с его сыном проходить вступительные испытания. Конкурс был серьезный — восемь человек на место. Оказалось, многие в Советском Союзе тогда разделяли веру в то, что «кто владеет информацией, владеет миром». Глядя на летних испуганных девушек, которые составляли явно больше половины от числа абитуриентов, Андрей и предположить не мог тогда, что его надежды на скорую потерю невинности будут жестоко обмануты.

Помочь Мирошкину в поступлении взялся все тот же Александр Владленович. Узнав, что Андрей, единственный из школьного исторического кружка, собрался идти по его стопам, расчувствовавшийся Кураш, несмотря на страшную занятость политической борьбой, снабдил ученика толстым пособием под редакцией Орлова и, самое главное, раздобыл где-то примерные вопросы к экзаменам в МГПИ по своим предметам — истории и обществоведению. Далее к делу подключилась Ольга Михайловна, которая начала таскать сыну подшивки «Огонька», выбирать из поступавших в ее библиотеку журналов и газет статьи по вопросам экзамена по истории, а затем достала где-то невзрачные брошюрки, представлявшие напечатанный на ротапринте экспериментальный курс обществоведения, учитывавший новейшие веяния в экономике и политике. И без того много читавший Андрей теперь поглощал информацию в огромных размерах. Казалось, что после такой подготовки научить его на истфаке уже ничему не смогут. Он поступил, набрав на трех экзаменах четырнадцать баллов из возможных пятнадцати (одну четверку получил по сочинению), и, отучившись один день, уехал на картошку.

Здесь его неприятно поразило то, что на вступительных испытаниях отсеялись все мало-мальски симпатичные девицы. «Ничего, ничего, — успокаивали их старшекурсники, приехавшие на сбор корнеплодов в качестве бригадиров, — не расстраивайтесь. Всем известно, что на истфаке всегда учатся самые страшные девки. Но в нашем корпусе есть еще факультеты иностранных языков, начальных классов, дефектологический, физкультурный, наконец. Там одни телки, и большинство — первый сорт. Они тоже знают, что на истфаке учатся самые интеллектуальные ребята. А потом, если и ваших матрешек переодеть из ватников в платья, что-то может получиться». Историям про первосортный «иняз, начфак и деффак» хотелось верить, хотя немного смущало, что те же старшекурсники, уже год-два имевшие возможность лакомиться этими деликатесами, выбрали из «второго сорта», собравшегося на картошке, последние более-менее сносные экземпляры и закрутили с ними романы.

Спасение урожая-90 затянулось. Постановление правительства задержало студентов на картошке до второй половины октября — вплоть до появления на полях первого снега. Страну лихорадило от продовольственного кризиса. Но каждый из студентов, побывавший в поле, наверное, его только усугубил, поскольку, покидая гостеприимный колхоз, все они увезли по огромному мешку картофеля. Никакой студенческой романтики почти ни с кем из свежепоступивших историков на картошке так и не произошло. Пребывание в полях родной страны утомило настолько, что Мирошкин чувствовал почти физическую потребность вновь оказаться в лекционной аудитории. Когда со своим новым приятелем Александром Куприяновым — красивым брюнетом и горячим русским патриотом — он вступил в эту самую аудиторию, первое, что Мирошкин увидел, была девушка, показавшаяся ему эталоном красоты. Не желая упустить своего шанса, Андрей бесцеремонно уселся рядом с ней на первый ряд, место в котором она занимала. Куприянов, хмыкнув, сел на некотором расстоянии от них. Они оказались в одной группе. Перед семинаром Куприянов, сдавший экзамены на одни пятерки и назначенный старостой, держа в руке список, представил всем их новую однокурсницу, которая почему-то не ездила на картошку: «Ирина Мешковская». Мешковская улыбнулась, выслушала имена присутствующих и уселась за свою любимую первую парту.

Она была необычной. В отличие от остальных девочек курса, одевавшихся в джинсы или платья, Ирина была одета в костюм — пиджачок и облегающую юбку по колено. Но самой интригующей деталью ее одежды были матерчатые перчатки, которые она не снимала ни на лекциях, ни в столовой. Со стрижкой «каре», красиво накрашенная, темноволосая, Мешковская казалась Андрею похожей на иностранку, француженку, хотя ни одной живой француженки он в жизни не видел. Позднее он объяснял себе, что «кинулся» на эту «леди» сгоряча, устав от девчонок в телогрейках, которых наблюдал на картошке. Но тогда, вначале, Андрей не заметил ни полных ног Мешковской, имея которые не следовало носить столь открытые костюмчики, ни слегка крючковатого носа с небольшой горбинкой — детали, которые через какое-то время начали его раздражать. Он видел только яркую эффектную брюнетку с большим бюстом. Сначала молодые люди вместе ездили в Историческую библиотеку, потом они начали сообща ходить обедать, а однажды, уже в конце ноября, не пошли на пару по английскому языку. Ирина знала язык хорошо, она окончила спецшколу, Андрей языка почти не знал, и ему повезло, что в тот год на вступительных по языку сдавали не экзамен, а зачет. Таким образом, ни он, ни она ничего не теряли в результате этого прогула. Было холодно, юноша и девушка дошли до какого-то пруда в окрестностях института и присели на скамью. Спустя примерно полчаса они начали целоваться. Вернувшись в аудиторию, Мирошкин пересел от Куприянова к Мешковской, которая до этого сидела одна — как царица. Эти изменения в личной жизни друга не оставили Куприянова равнодушным. Как-то староста подошел к Андрею и, нервно поглаживая чрезвычайно портивший его темный пушок под носом, который тем не менее он намеревался вырастить в усы, предложил рассказать анекдот.

— Еврея отправили копать землю, он и спрашивает: «Почему лопата без моторчика? (Куприянов произнес «моторчик» нарочито грассируя: «мотогчик»). Ему отвечают: «А где вы видели лопату с моторчиком?» А он: «А где вы видели еврея с лопатой?!» Правда, смешно?

— Смешно.

— Андрюха, зачем ты связался с этой еврейкой? Ты же русский человек!

— С чего ты взял, что она еврейка?

— Ну, ты даешь! А то не видно — Мешковская Ирина Вениаминовна! Да ты на ее нос и уши посмотри! А жопа! И плечи узкие. Типичная еврейская фигура. И на картошке она не была — не хотела своих ручек землей замарать.