Чтение онлайн

Заболотск был основан, как и многие другие старинные города центра России, князем Юрием Долгоруким. Согласно преданию, будучи в очередной раз изгнан из Киева непостоянными жителями тогдашней русской столицы, князь пробирался с дружиной в свой Ростов. Во время привала он увлекся поеданием дикой малины, ушел далеко от бояр и воинов, проблуждал по лесам несколько дней, чуть было не утонул в болоте и спасся при помощи некой чудесной старушки, вовремя протянувшей погибавшему князю прутик и вытянувшей вместе с конем из топи. Непростая бабушка, прежде чем раствориться в болотном тумане, взяла с князя и коня слово срубить на этом месте город, предрекая новому поселению славную историю. Юрий Долгорукий так и поступил. От времен князя-основателя в Заболотске осталась церковь Рождества Богородицы, неоднократно разобранная, вновь собранная и перестроенная так, что от середины XII века у нее остался лишь один фундамент. Приехав первый раз в Москву, Андрей Мирошкин был поражен даже не размерами столицы, а соотношением двух городов, основанных примерно в одно и то же время и превратившихся в результате: один — в многомиллионный гигант, другой — в мало кому известный за своими пределами городишко, не дотягивающий и до сорока тысяч жителей. Казалось, Юрий Долгорукий бросил в землю горсть семечек, но одно попало в чернозем, и из него вырос баобаб-Москва, а другие упали в песок, а то и на камень, и выросли в убогие карликовые деревца, вроде тех, что изучают на уроках географии, посвященных районам вечной мерзлоты, — в тот же Заболотск или какую-нибудь другую Кидекшу.

Впрочем, когда в школе Андрей проходил историю родного города, старый учитель Владимир Петрович Рудаков посеял в сознании своих учеников сомнение в достоверности предания о заплутавшем в болотах князе. Дело в том, что Заболотск стоял вовсе не на болоте, а на реке Латузе, и у Владимира Петровича была своя версия возникновения здесь поселения, удревнявшая его историю на несколько веков. Старик проработал в школе годов сорок, и каждое лето он пытался проводить с учениками археологические раскопки, надеясь отнять у земли информацию о прошлом горячо любимого города. И вот как-то, еще в 50-х, некий рыбак, удивший поблизости от лагеря школьников, принес Владимиру Петровичу древнюю, изрядно потемневшую арабскую монету. Учитель съездил в Москву к известному историку Янину — специалисту по монетным системам древности. Молодой кандидат наук принял из дрожащих рук краеведа истертый серебряный кругляшок и датировал его началом IX века. Узнав, что находка разовая, столичный ученый покачал головой и предложил сдать дирхем в Исторический музей. Но Владимир Петрович увез ценность назад в Заболотск, где и отдал в музей — краеведческий, занимавший бывший дореволюционный особняк местного купца Дементьева. Эта арабская монетка диаметром в два сантиметра дала мощный импульс дремавшим в школьном учителе силам. Он пришел к выводу, что возникновение Заболотска следует передатировать и отнести к IX веку. Раскопки были заброшены, в городе стали замечать, что «историк» вообще перестал появляться на людях — раньше его, одинокого холостяка, можно было встретить вечерами чинно гуляющим по улицам города и принимающим приветствия учеников и их родителей. Учитель засел за написание труда, который должен был стать делом всей его жизни и перевернуть традиционные представления о ранней русской истории, — так казалось Рудакову. Через несколько лет папка с рукописью была отвезена в Москву, но энтузиазма у специалистов не вызвала. Владимира Петровича похвалили за справедливую критику «поздней топонимической легенды» о заплутавшем в болотах Юрии Долгоруком, но всю вторую часть исследования, содержавшую смелые предположения об идентификации Заболотска с загадочным центром древних русов Артанией, известным из арабских источников, столичные историки не приняли. Особенно учителя возмутила реплика одного молодого археолога, заметившего, что монету мог обронить кто-нибудь из викингов, проплывавших-де когда-то на своих кораблях по этим местам. Услышав эту непатриотическую гадость, Владимир Петрович молча сложил в папочку листочки, потрепанные от прикосновений рук людей, читавших рукопись, и удалился восвояси. В последующие десятилетия он неизменно приводил классы, в которых вел уроки, в краеведческий музей и показывал на стенде с древностями свою знаменитую монету, занимавшую почетное место между грудой каких-то черепков и ржавым шлемом, который тот же Владимир Петрович датировал XV веком и приписывал последнему из князей Заболотских, пытавшемуся отстоять «свою независимость и права на родное княжество в борьбе с могущественными и беспринципными московскими князьями». Правда, после этого учитель обязательно что-нибудь добавлял о прогрессивности процесса собирания русских земель вокруг Москвы.

Ко времени правления князя — владельца шлема — Заболотск уже два века был самостоятельным княжеством. Потомки Юрия Долгорукого так расплодились, что даже такие, ранее всего раз-два упоминавшиеся на страницах летописей городки-крепости стали столицами отдельных государств. Владимир Петрович любил порассуждать о том, что в отличие от своих дальних родственников — московских князей — Заболотские князья не занимались стяжанием земель соседей, а жили вполне патриархально и достойно, хотя и эксплуатировали, конечно, зависимых от них крестьян. Один из заболотских князей даже был тяжело ранен на Куликовом поле, но в отличие от Дмитрия Донского сражение не покинул, а когда, после бегства Мамая, начались поиски московского князя, выполз из-под груды навалившихся на него мертвых татар и указал, в каком направлении удалился несколько помятый, но, в общем, невредимый Дмитрий Иванович. Такое благородство не спасло Заболотское княжество — оказалось, еще при Иване Калите, дедушке Донского героя, земли вокруг Заболотска были скуплены у бесхозяйственных местных владетелей московским князем, а сын великого князя Дмитрия Ивановича — Василий I купил у татар ярлык и на Заболотск. Еще сколько-то десятилетий местные князья продержались в городе в качестве подручников великих князей московских, но потом у одного из Заболотских сдали нервы, он вступил в переговоры с литовскими князьями и, обвиненный в измене, как водится, оказался в эмиграции в Литве, куда бежал так быстро, что, согласно поздним летописям, обронил шлем. Остатками того самого шлема Владимир Петрович и считал ржавые обломки, красовавшиеся на витрине краеведческого музея Заболотска.

Кроме тезиса о неблагородстве и неблагодарности Москвы у старого учителя, каким его знал Мирошкин уже в начале 80-х, была еще одна любимая тема — сколько раз Заболотск оказывался столицей России. Таких случаев, по мнению Рудакова, было два. Первый произошел в середине XV века, когда занятый войной с мятежным князем Дмитрием Шемякой московский князь Василий II Темный на пару дней задержался в Заболотске. Второй — столетием позже — тогда измученный подозрениями и страхами беспокойный правнук Василия II — царь Иван Грозный — остановился ненадолго в далеком от Москвы городке и никого не казнил. Владимир Петрович считал, что такое доверие московского государя к заболотчанам объясняется просто — царь искал место для своей опричной столицы, и только случайность подтолкнула его сделать выбор в пользу Александровской слободы, а не Заболотска. После Ивана Грозного Заболотск удостоился высочайшего посещения лишь однажды — Екатерина Великая, одержимая желанием понять, что такое страна, которой ей выпала судьба управлять, и потому колесившая по ее просторам, закатилась как-то с огромной свитой в Заболотск. И хотя перепуганное местное начальство постаралось устроить императрицу с максимальными удобствами — ей отвели дом купца Дементьева, где позднее и открылся музей, в котором много позднее советские школьники могли наблюдать небольшую экспозицию, посвященную этому событию, — все равно конфуза избежать не удалось. На въезде в город царская карета застряла в грязи. Впрочем, Екатерина никак не выразила своего неудовольствия, посетила храм Рождества Богородицы, приложилась к иконам, но, уезжая, велела находившемуся при ней архитектору Казакову составить генеральный план, по которому предстояло перестроить город. Этот план также висел на стене краеведческого музея. В результате в Заболотске снесли руины древней крепости, разобрали несколько ветхих храмов, упразднили монастырь, выросший вокруг храма Рождества Богородицы, а к самому храму пристроили огромную колокольню, в сравнении с которой Рождественский собор казался лилипутом. Тогда же в городе появилась пожарная каланча, самая высокая в сравнении с соседними уездными городами. Говорят, что деревянные домишки Заболотска, окружавшие хоромы Дементьевых, навеяли на императрицу страхи по поводу возможного пожара…

Начало перестройки взволновало Владимира Петровича и возродило в нем угасшие надежды. Впрочем, не его одного охватило волнение. То, что страна меняется, почувствовал даже пионер Андрюша Мирошкин. Весной 1985 года он заканчивал пятый класс. До этого времени главным событием политической жизни страны мальчик считал похороны. Они происходили регулярно — раз в год в могилу сходили первые лица государства — старики Брежнев, Андропов, Черненко. Умирали и другие, менее значимые, но не менее старые. По крайней мере отец Андрюши, Иван Николаевич, получая «Известия», регулярно вырезал некрологи и вкладывал их в огромные бордовые тома Большой советской энциклопедии. Впрочем, уход этих министров и членов Политбюро мало занимал Мирошкина-младшего. Другое дело — генеральные секретари. Их кончины виделись ему важными событиями, своеобразными вехами. За похоронами такого уровня было интересно наблюдать по телевизору, а для того, чтобы народ вдоволь поскорбел, день всенародного прощания с покойным делали нерабочим и неучебным. Андрюша привык к тому, что раз в год должен происходить такой «праздник», и мальчик был этим вполне доволен. Странно, но родители вовсе не разделяли настроений своего отпрыска. Мать, Ольга Михайловна, женщина прямолинейная, привыкшая, сидя в городской библиотеке, где она работала, много читать и обсуждать с немногочисленными, но проверенными коллегами «политику», каждый раз высказывалась в том смысле, что пора бы наконец «найти кого помоложе, а то все старые пердуны». Мирошкин-старший, преподававший тактику в военном училище и носивший майорские погоны, поначалу был сдержаннее в высказываниях, он вполне согласился с женой по вопросу омоложения партийного руководства только после смерти Андропова. Случилось это из-за следующего происшествия.

Той зимой Андрюша, придя из школы и пообедав, отправился погулять. Выйдя во двор дома, он увидел своих приятелей-одноклассников — Мишку Вахрамеева и Владика Андросова — над чем-то склонившихся. Оказалось, внимание мальчишек привлек воробей, беспомощно прыгавший по снегу, — у птицы никак не получалось взлететь. Консилиум из трех школьников быстро поставил диагноз: «У него крылышки от мороза приклеились к телу, вот и не может летать». Первым начал действовать Андрюша — поймал воробья и посадил в свою шапку-ушанку. На этом прогулка закончилась. Все вместе они пошли к Мирошкиным домой. Родители Андрея были на работе, сестра в садике. Шапку с воробьем поставили на батарею, накрошили в нее хлеба, а сами принялись играть в «индейцев» и «ковбойцев» — ярко раскрашенных солдатиков (предмет зависти одноклассников Андрея), явно выигрывавших в сравнении с отечественными конниками из красной пластмассы. Этих чудесных человечков по заказу Ивана Николаевича привез знакомый офицер, служивший в ГДР.

Неизвестно, сколько прошло времени — на улице по-зимнему рано начало смеркаться, — пришла пора расходиться по домам. Когда мальчики подошли к шапке, чтобы еще раз взглянуть на спасенного пернатого, испугавшийся и к тому времени отогревшийся воробей взлетел и уселся на шкаф. Хлеб в шапке был съеден, а сама она обильно загажена неблагодарной птичкой. Владик предложил выгнать воробья на улицу и для этого кинул в птицу первое, что попалось под руку, — несчастную мирошкинскую шапку. Воробей зачирикал и вылетел из комнаты. Вскоре его обнаружили во второй, «большой», комнате, где он уселся на люстре, с беспокойством поглядывая на приближавшихся к нему людей и беспрерывно гадя на пол. Вот эти нескончаемо падающие капли помета вывели Андрея из себя. Подбежав к люстре, он постарался хоккейной клюшкой согнать воробья. Не рассчитав, Мирошкин попал по одному из плафонов и разбил его. Испуганный воробей полетел в правильном направлении — к окну, но оно было закрыто, и птица со всего маху ударилась о стекло. Больше воробей ни на что не реагировал, даже когда ребята подошли вплотную и наклонились над ним, он продолжал сидеть на подоконнике, впав в какое-то сонное состояние. Мальчики отправились заметать осколки от разбитой люстры. Через час воробей издох. Ребята попрощались с Андреем и пошли по домам.

Пришедшие с работы Иван Николаевич и Ольга Михайловна не знали, за что и ругать Андрея сначала — то ли за разбитую люстру, то ли за испорченную шапку. Первую во времена тотального дефицита было купить сложнее, требовалось даже съездить в Москву. С мертвой птицей мама предложила поступить просто — взять и выбросить на помойку. Но Андрюша заявил, что он будет хоронить воробья, и в том, что поступить нужно именно таким образом, брата поддержала сестра Ленка, которую родители привели из детского сада. Под напором детских слез отец с матерью уступили, Андрей положил воробья в красивую красную коробку от новогоднего подарка, которая до этого играла роль дома, где попеременно укрывались друг от друга «индейцы» и «ковбойцы». До следующего нового года благородные краснокожие и жестокие бледнолицые были помещены в общую коробку с игрушками, правда, в отдельном пакете. Получившийся из ковбойского форта «гроб» с усопшим воробьем на ночь выложили на балкон. На следующий день мальчики устроили птице похороны. Впереди шел Вахрамеев и нес на вытянутых руках диванную подушку, на которой выложили «награды» покойного. Их роль выполняли значки, взятые из Андрюшиной коллекции. За гробом шли Андрей с Ленкой, которую по случаю выходного дня не отправили в сад, Андросов с лопаткой и еще с десяток ребят, игравших поблизости и привлеченных необычным зрелищем. Родители из окон следили за происходящим. Когда Владик выкопал в снегу ямку, а Андрей поместил в нее «подарочную» коробку, стоявшие в толпе ребята, дотоле игравшие в войну, подняли над головами игрушечные пистолеты и автоматы и прокричали что-то нечленораздельное, но напоминающее звуки выстрелов. Почти безукоризненное повторение ритуала, неоднократно наблюдаемого по телевизору, поразило Ивана Николаевича. Теперь он вполне разделял мнение Ольги Михайловны, что с пышными похоронами в стране пора заканчивать.

Через год после прихода к власти Горбачева Андрюша стал с нетерпением ждать его смерти. Но месяцы проходили, а лысый генсек по-прежнему мелькал своим родимым пятном в телевизоре и никаких признаков утомления не выказывал. Мальчик так и не дождался сообщения о кончине «после долгой продолжительной болезни» лидера страны. Вот тогда-то Андрею и стало ясно, что Горбачев отличается от прежних правителей СССР. Впрочем, и сам новый вождь, странно, не по-московски, выговаривающий слова, ежедневно доказывал согражданам, что он именно такой, непохожий на своих предшественников. Новые слова, революционные начинания и потрясающие умы события посыпались на страну одно за другим: ускорение, безалкогольная кампания, Гдлян и Иванов, гласность, Чернобыль, перестройка, госприемка, теплоход «Нахимов»… Все это превратилось в какую-то захватывающую карусель, на которой крутились старые и новые люди, идеи, карусель, раскручивавшуюся все быстрее и быстрее и периодически выбрасывающую со своей орбиты на обочину тех, кто уже откатался, морально изломанными, искореженными, использованными и ненужными. И так продолжалось до тех пор, пока к черту не унесло и саму эту карусель, и того, кто ее запустил и не смог остановить вовремя…

Но тогда в самом начале никто и подумать не мог, чем все закончится. Просто подул свежий ветерок перемен, потянуло какими-то новыми волнующими запахами. И старый учитель Владимир Петрович Рудаков, опьяненный этим дурманом, достал из стола свою заветную папочку, решив повторить «набег» на Москву. К тому времени он имел две статьи, опубликованные в местном музейном сборнике, вокруг учителя сложился устойчивый кружок почитателей, состоявший из представителей технической интеллигенции, в большинстве своем трудившейся на местном градообразующем предприятии — фабрике «Башмачок», крупнейшем в Союзе производителе детской обуви. Среди этих «учеников» выделялся Петр Мамаев — бородатый толстяк лет 35–40, работавший фотографом в городском фотоателье. Именно он более всех поддерживал Рудакова в его стремлении то ли «найти правду», то ли «сказать правду». Поводом для их вылазки стала стоявшая на въезде в город цементная плита с прикрепленной к ней надписью: «Заболотск — основан в 1148 году». Неизвестно, кому пришла в голову такая дата, ведь предание ее не знало. Рудаков и Мамаев были убеждены, что это чистой воды обман, причем унижающий заболотчан стремлением датировать возникновение их родного города, не годом до, а именно годом после основания Москвы. Особенно их возмутило известие, что городские власти собираются через несколько лет шумно отметить 840 лет Заболотску. Поход в горком партии и исполком Совета ничего не дали. У партийных и городских чиновников, к которым правдоискатели попадали на прием, моментально от скуки стекленели глаза, как только Рудаков начинал им толковать про Артанию и антинорманизм. Тогда-то и возникла идея съездить в Москву. Владимир Петрович надел свой звенящий медалями ветеранский пиджак, погрузился в «Запорожец» Мамаева, и они выехали в направлении столицы. Вернулся учитель расстроенным настолько, что Мамаев отобрал у него заветную папочку, опасаясь, как бы тот не сжег ее содержимое. Энергичный фотограф убедил Рудакова, что один визит ничего не даст, и они принялись ездить еще и еще, иногда задерживаясь в Москве на несколько дней, останавливаясь у каких-то знакомых Мамаева. Вернувшись однажды домой из такой поездки, совершенно выбившийся из сил Владимир Петрович принялся убирать пиджак в шкаф, потянулся и умер. У него оторвался тромб.