Дело Бейлиса
Шрифт:
– Я скажу твоей матери, что ты не учишься, а ходишь сюда.
И у Андрюши сорвались роковые слова:
– А я скажу, что у вас в квартире притон воров…
Сказал и, очевидно, забыл, и опять прибежал вместо школы на Лукьяновку… Но злопамятный Женя не забыл и передал матери, конечно, не думая о страшных последствиях этого для товарища. Может быть, во всем ужасном объеме не думала и Чеберякова… Но в это время в "работе" компании часто стали случаться неудачи: Чеберякову раз, другой, третий арестовали, делали обыски, нашли краденые вещи, таскали по участкам… А законы этой среды в таких случаях ужасны…
И вот Малицкая утверждает, что она слышала наверху возню и топот и сдавленный детский крик…
Гипотезы s этом роде невольно возникают на лукьяновской почве между заводом Зайцева и двухэтажным домом на Юрковской улице…
– Для исследования вы изволили взять шесть образчиков глины, - спрашивает на суде один из защитников у эксперта г. Туфанова.
– И все шесть с завода Бейлиса?
– Да.
– И тожества ни в одном не оказалось… А со двора Чеберяковых глину брали?
– Нет, не брали…
– А! Не брали, - подчеркивает защита, Этого мотива невозможно устранить из этого поистине странного дела… Все оно пресыщено такими, вопросами и сомнениями…
Среди разговоров мы минуем большой глинистый курган, поросший травой… В нем виднеется пещера.
– Нет, это еще не та…
Та оказывается в нескольких шагах дальше, там, где начинается склон к Кирилловской улице и приднепровским лугам. Холмик разрыт… Видна обнаженная глина. Два дерева выросли на вершине холма, соединенные корнями. Под этими корнями зияет темный ход, довольно круто, коридором уходящий вглубь. В конце этот коридор пересечен узким и коротким ходом накрест, как делают обыкновенно кладоискатели… В одном из концов этого креста и нашли прислоненным в темном углу тело несчастного Андрюши Ющинского… Первая опознала его Чеберякова…
– В пещере темно, а она опознала по шитой рубашке, - иронически замечает один из юношей… VII
Назад мы возвращались более кратким путем, наискось с горки, на Нагорную улицу. Влево уходила Половецкая улица с ее высоким забором и глинистым откосом. Кое-где, утопая в этом мрачном и пустынном проезде, виднеются фонари, которые зажигали Шаховские. Страшно, должно быть, здесь в темные весенние ночи даже при свете этих фонариков. И воображение невольно рисует такую мрачную ночь, и ветер, свистящий на Загоровщине в голых деревьях, и темные фигуры людей, несущих таинственную ношу…
Кто же, кто сделал это ужасное дело?
На горку, точно на богомолье, идут одни за другими кучки людей. Поднимаются двумя рядами девочки школьницы, идут горожане, чиновники, торговцы, мещане… Вот мы встречаемся с одной кучкой, громко и возбужденно обсуждающей что-то. Они спрашивают у нас дорогу к пещере.
– Ну, вот, господа, - говорю я без дальних приступов, - вы киевляне. Скажите что вы думаете об этом деле?
– То-то, что вот… милостивый государь, - говорит один возбужденно.
– Не знаем, думать. Еще недавно казалось нам одно… теперь выходит совершенно наоборот…
Компания, очевидно, до известной степени черносотенная, но и для добросовестной черносотенной массы истина становится все более очевидной. На одной стороне чувствуется живая, бытовая правда. Светит солнце, играют дети, режут прутики, ссорятся, жалуются друг на друга, по-детски грозят… Двухэтажное здание на Верхней Юрковской улице кидает тоже совершенно реальную тень на мирную картину. Его посещают люди вполне определенного склада и профессии, близость с которыми для детей всегда опасна. Здесь изобретаются планы воровства, ночных набегов и разгромов…
Обвинение предпочло этой реальной картине - фантастический бульварный роман, без всякой прочной связи с бытовой обстановкой и реальной жизнью.
– Как вы думаете, - спросил я у своего спутника, интеллигентного киевского жителя,- кому следовало бы судить несчастного Бейлиса?
– Я поручил бы судить его лукьяновцам, - ответил он.
Через полчаса вагон нес нас по улицам современного Киева, с красивыми домами, вывесками, газетами и электричеством. А в душе стояло ощущение XVI столетия.
1913
ГОСПОДА ПРИСЯЖНЫЕ ЗАСЕДАТЕЛИ
Каждый раз, когда начинается заседание суда, повторяется неуклонно одна и та же выразительная сцена:
– Суд идет!
Публика подымается, входят судьи с цепями и занимают места за длинным столом.
Публика опять усаживается. Но тотчас же судебный пристав провозглашает вновь:
– Прошу встать!
Зал опять на ногах. Сидят только коронные судьи. Из двери налево от председателя появляется худощавый человек в черном сюртуке и светлом жилете. Он проходит быстро, даже с некоторой торопливостью, будто опасаясь, что кто-нибудь может опередить его и этим умалить его достоинство. Дойдя до скамьи присяжных заседателей, он делает полуоборот и останавливается в одной и той же позе: левый локоть приподнят на парту, стан изогнут с некоторой грацией, нога чуть заложена за ногу. В такой позе есть статуя какого-то великого человека. В правой руке у худощавого господина - неизменный карандаш, который в этом ансамбле напоминает жезл полководца или подзорную трубу адмирала.
На полминуты худощавый господин замирает. Если бы скульптор или хоть фотограф в это мгновение собирались его увековечить, он был бы, очевидно, к этому уже готов.
Так, в величавой неподвижности, он остается, пока мимо него, как солдаты, дефилируют остальные присяжные.
– Это - старшина присяжных Мельников, мелкий писец контрольной палаты.
Когда предпоследнее место занимает человек городского вида в широком сюртуке, старшина быстрым движением почти вспрыгивает на последнее место. Выходит, как будто он не просто садится, а замыкает собою какой-то загон и остается на карауле. Заседание начинается. Внимание переходит на коронных судей, на прокурора, на гражданских истцов, на защитников… Присяжные на одной стороне, молчаливый Бейлис - на другой, как бы выпадают из поля зрения.
Взглядываю по временам на эти скамьи, где сидят 12 человек, держащих в своих руках судьбу процесса. Что они делают, какие мысли выступают на их лицах, в каких жестах и движениях проскальзывают их чувства?
"Киевлянин" в одной из своих статей отмечал некоторое отсутствие достоинства, с которым старшина держится по отношению к председателю. Так как черта эта дополняется несколько комичными приемами, как бы командира над присяжными, то в общем складывается представление о мелком чиновнике, привыкшем смотреть в глаза начальству. А так как воля начальства в этом процессе, если не высказана, то выказана с подобающей ясностью, то на старшину присяжных одни смотрят с опасением, другие с надеждой отмечают, что он хватается за карандаш в тех случаях, когда можно записать что-нибудь благоприятное обвинению.