Чтение онлайн

Я открыл коробку и показал ей набор. Объяснил, что, вообще-то, не собирался его продавать, — мол, его предлагают с такой скидкой, что я хотел взять его сам.

— Набор на восемь персон, леди, и каждый предмет из серебра высшей пробы. Семьдесят пять долларов по прейскуранту, но осталось всего несколько наборов, так что отдаем по тридцать два девяносто пять.

Она кивнула с хитрой ухмылкой:

— Думаете, моя племянница… Думаете, моя племянница могла бы заплатить за это, мистер? Вы могли бы так устроить, чтобы с вами расплатилась она?

— Чего же не устроить, — сказал я. — Конечно, мне бы надо с ней сперва поговорить, но…

— Дайте-ка я с ней сперва поговорю, — перебила старуха. — Подождите здесь.

Она ушла, оставив дверь открытой. Я закурил и ждал. И — нет, могу поклясться на стопке Библий, я понятия не имел о том, что затевала старая баба. Я уже понял, что она подлюка еще та, но не подлых людей мне, считай, и не встречалось. Да, вела она себя как чокнутая, но большинство клиентов «Рая низких цен» и были чокнутыми. В здравом уме люди не связывались с конторами вроде нашей.

Я ждал, вздрагивая от внезапных вспышек молний, и думал, когда же кончатся эти проклятые дожди. Вот уже три недели кряду хлестало как из ведра, а для моей работы это всё — туши свет. Продажи катились в преисподнюю, сборы вообще были ни к черту. В дождь невозможно ходить по домам: люди попросту не открывают дверь. А поскольку клиенты у меня сплошь поденщики и прочая братия, то, даже если они открывают дверь, толку мало: их собственный заработок накрылся из-за скверной погоды. И можно сколько угодно бранить их и угрожать им, но как взять то, чего у них нет?

Я получал пятьдесят долларов в неделю — этого как раз хватало на содержание машины. Доход должны были приносить комиссионные, но заработать-то мне в последнее время ничего и не удавалось. То есть я, конечно, кое-что получал, но о прибыли не могло быть и речи. Так что приходилось мухлевать со счетами: я оставлял себе часть клиентских денег и подправлял цифры на карточках. К нынешнему дню я перебрал долларов триста с лишним, и если это выплывет прежде, чем я сумею закрыть недостачу…

Выругавшись под нос, я щелчком отбросил окурок во двор. А повернувшись к двери, увидел ее — девушку.

Думаю, ей было чуть за двадцать, хоть я и не большой мастак определять женский возраст на глаз. Копна волнистых светлых волос, скорее обрезанных, чем подстриженных, а глаза темные; возможно, это и не самые большие глаза из всех, что я видел у девушек, но на ее тонком белом лице они казались огромными.

На ней был белый халатик — из тех, что носят официантки и парикмахерши. В глубоком V-образном вырезе было на что посмотреть. Но чуть ниже — м-да… В сельскохозяйственном колледже (у меня была там пара клиентов) о ней сказали бы, что молока с нее будет побольше, чем мяса.

Она распахнула дверь. Я подхватил чемодан с образцами и вошел.

Девушка так и не произнесла ни слова — ни раньше, ни сейчас. Не успел я войти в дом, как она уже отвернулась и зашагала по коридору. Плечи ее были опущены, словно при ходьбе она склонялась вперед. Я последовал за ней, думая о том, что, хотя корма у нее не ахти какая крупная, форма этой кормы меня вполне устраивает.

Мы прошли через гостиную, столовую, кухню. Она впереди, а я за ней, причем довольно быстро, чтобы не отстать. Старухи и след простыл. Слышались только звуки наших шагов да раскаты грома.

У меня неприятно, болезненно заныло под ложечкой. Если бы не острая нужда продать наконец хоть что-нибудь — плюнул бы и ушел.

В кухне был боковой выход. Девушка скользнула туда, а я следом, стараясь держаться поближе и не сводя с нее глаз. Я хотел ей что-то сказать, но, черт подери, не знал, что именно.

Спальня оказалась маленькая — скорее, просто комната, где стояли кровать и умывальный столик со старомодным тазиком и кувшином. Шторы задернуты, но свет все равно просачивался по краям.

Девушка закрыла дверь и, повернувшись ко мне спиной, начала возиться с поясом халатика. Тут я, конечно, сообразил, в чем дело, но, проклятье, было уже поздно. Слишком поздно ее останавливать.

Халатик упал на пол. Под ним ничего не было. Она повернулась ко мне.

Я не хотел смотреть. Мне стало тошно, и больно, и стыдно — а меня не так-то просто заставить устыдиться. Но я ничего не мог с собой поделать. Я должен был посмотреть на нее, даже если это будет последнее, что я увижу в жизни.

На теле у нее был поперечный след, как от горячего утюга. Или от удара палкой. Или розгой… И капля крови…

Девушка стояла, опустив голову, и ждала. Зубы она стиснула, но я все равно заметил, что у нее дрожит подбородок.

— Боже мой, — сказал я. — Боже мой, милая…

Тут я наклонился и поднял халатик. Потому что я хотел ее, — пожалуй, я хотел ее с той самой секунды, когда увидел ее у двери, точно портрет, озаренный молнией. Но я бы не стал брать ее силой, даже если бы мне за это заплатили.

И тогда я попытался снова закутать ее в халатик, но, судя по тому, как все обернулось, не очень-то преуспел в этом деле. По крайней мере, на тот момент. Я возился с проклятой тряпкой и просил девушку не плакать, приговаривая, что она малышка и сладкая деточка и что я ни за что на свете не причиню ей вреда. Наконец она подняла на меня глаза, и, похоже, мое лицо ей понравилось так же, как мне — ее.

Она склонилась ко мне, тесно прижалась и спрятала голову у меня на груди. Она обвила меня руками, а я обвил ее. Мы стояли вместе, отчаянно ухватившись друг за друга; я поглаживал ее по голове и твердил, что плакать, черт возьми, совершенно не о чем. Я повторял, что она малышка и милая деточка и что старина Долли Диллон о ней позаботится.