Черная шкатулка
Шрифт:
И ни одного цветка возле них,
и не цвели здесь плакучие ивы,
и никто не ходил по тропинкам
с лейкой. Да и к чему поливать из лейки буквы?
Несколько раз сюда приходила женщина
и все искала на стене свое имя.
Мы ей говорили:
— Верно, вы ошибаетесь, пани,
вы еще живы.
Смотрите, пани, у вас в кошелке свежая капуста!
Но она водила по стенке маленьким,
почти детским пальчиком,
и продолжала искать свое имя.
— Нет, нет, — говорила она при этом, —
я тоже должна быть где-то здесь,
между Львом и Иосифом.
букет
Я тебе говорила, Ваня:
не ходи туда.
Я говорила:
не стоит,
вчера подписали капитуляцию.
Но разве живой парень девку послушает?
А мертвый с ней и подавно разговоров не ведет.
Вот видишь,
глупый…
Эти цветы могли быть
на нашей свадьбе.
первый день
Лучше всего спится сразу после войны.
Перед войной на душе беспокойно. Будет? Не будет?
Откроешь окно. Над городом мечутся щупальца прожекторов.
И под дождем, не ведая куда, идут грузовики.
Кто-то разоряется по радио, а в перерывах играют марши.
В сейфах, в тройных засургученных пакетах, наготове планы мобилизации.
Что-то тебя пробуждает; все кажется, что разжигают небеса…
В войну тоже недоспишь. Обязательно что-нибудь стрясется.
Залает пулемет, ухнет мина, кусанет вошь.
А то кашу не подвезут, воды в окопе по колено. Или еще:
артподготовка. От нее тоже проснешься.
А когда выдастся полная, совсем безмолвная тишина,
тут тебе вдруг оторвет ногу. И опять пропал сон.
Не удивляйтесь, пожалуйста. Всю жизнь жил с двумя и вдруг
на тебе: одной как не бывало! Тут уж не заснешь просто с непривычки.
Лучше всего спится в первый день, когда кончится война.
Соловьи, и те вас не разбудят.
Штатские в такой день сбиваются с ног,
а солдат завалится, где придется. Лишь бы над ухом
не звонил будильник. И еще не будил солдата телефон.
А видит он во сне друзей, которые заснули, чтобы никогда
не проснуться.
О них ему снится больше всего.
В первый день после войны не очень-то хочется просыпаться.
Проснешься и не знаешь: смеяться, что все это
пережил и выжил. Или плакать?
коляска 1945
Она не знала, как называется эта немецкая улица,
но все же остановилась и вышла из машины.
На тротуаре одиноко застыла брошенная коляска.
Старомодная, черная, на высоких колесах.
— Не стану заглядывать в нее, — сказала она себе, —
не загляну. Он бы испугался.
Да и что мне ему сказать, когда я не знаю по-немецки?!
Могу только сказать:
«Ду!»
И еще:
«Хенде хох!»
Но это не то. А ручки он все равно поднять не сможет,
они у него, верно, запеленованы.
Но я попробую. Я ему скажу:
«Ду! Тебе будет двадцать! Ду много кушать. Ду иметь много детей.
Ду лебен… Ты жить, ты другим жить давать.
Ты — малыш, ты — киндер!»
И все это ему сказала.
Коляска не ответила. Под ясно-голубой перинкой в ней лежал
фаустпатрон.
военный оркестр
Кто его знает: это было или только будет?
С последней войны возвращался последний военный оркестр.
Три геликона, три баритона, литавры, барабан
и одна внештатная флейта.
За ними шел последний,
единственный капрал запаса.
И все старался идти в ногу.
Но с кем?
Капрал нес свернутое знамя, которое изъела
атомная пыль.
То было первое светящееся знамя на земле,
но дело было днем, и этого никто не видел.
«Ах, мейн гот, — причитал капрал. — Такой оркестр,
и ни одного мальчишки, бегущего следом…»
роса
Утро, мы с тобой так любили утро…
Пурпурная тень, нависшая над садом,
расходилась в стороны, точно старый занавес.
А капустниц, сколько тут налетало капустниц!
А сколько солнца — пить его взахлеб!..
Мы с тобой, сын, ходили босиком
и плыли по мягкой траве, точно лодки;
зеленые волны, весенняя буря
заигрывала с нами и уносила все дальше и дальше.
Зеленые волны нескошенной травы,
море муравьев, кузнечиков, цикад,
и мы с тобою говорили, как восхитительно
стрекочет мир,
и говорили, что земля поет.
А ты, я помню, спрашивал меня, кто ночью плакал здесь,
что на листве осталось
столько слез.
новые отношения
Это случилось в маленьком захудалом кинотеатре
в одном городишке через месяц после войны.
Показывали кинохронику первых дней мира в Европе.
На экране был фельдмаршал Кейтель,